_______ Светлей твои сверкают взоры, Они надеждою блестят, Они, как в небе метеоры, Обетованием горят. Их беспокойное сиянье Пророчит тлеющий в тиши Огонь невспыхнувшей души И несвершенное желанье. Ужель в тебе не красота Твоя загадочная младость, Неистощенные лета И жизни девственная радость?.. Пусть ты дурна, пускай мечту В тебе бессмысленно ласкаю; Но ты мне мать: я обожаю Твою дурную красоту.

Июль 1829

Послание к А. С. Пушкину

Из гроба древности тебе привет: Тебе сей глас, глас неокреплый, юный; Тебе звучат, наш камертон, поэт, На лад твоих настроенные струны. Простишь меня великодушно в том, Когда твой слух взыскательный и нежной Я оскорблю неслаженным стихом Иль рифмою нестройной и мятежной; Но, может быть, порадуешь себя В моем стихе своим же ты успехом, Что в древний Рим отозвалась твоя Гармония, хотя и слабым эхом. Из Рима мой к тебе несется стих, Весь трепетный, но полный чувством тайным, Пророчеством, невнятным для других, Но для тебя не темным, не случайным. Здесь, как в гробу, грядущее видней; Здесь и слепец дерзает быть пророком; Здесь мысль, полна предания, смелей Потьмы веков пронзает орлим оком; Здесь Дантов стих всю бездну исходил От дна земли до горнего эфира; Здесь Анжело{233}, зря день последний мира, Пророчественной кистью гробы вскрыл. Здесь, расшатавшись от изнеможенья, В развалины распался древний мир, И на обломках начат новый пир, Блистательный, во здравье просвещенья, Куда чредой, все племена земли, Избранники, сосуды принесли; Куда и мы приходим, с честью равной, Последние, как древле Рим пришел. Да скажем наш решительный глагол, Да поднесем и свой сосуд заздравной! — Здесь двух миров и гроб и колыбель, Здесь нового святое зарожденье: Предчувствием объемлю я отсель Великое отчизны назначенье! Когда, крылат мечтою дивной сей, Мой быстрый дух родную Русь объемлет И ей отсель прилежным слухом внемлет, Он слышит там: со плесками морей, Внутри ее просторно заключенных, И с воем рек, лесов благословенных, Гремит язык, созвучно вторя им, От белых льдов до вод, биющих в Крым, Из свежих уст могучего народа, Весь звуками богатый как природа: Душа кипит!.. Какой тогда хвалой гремлю я богу, Что сей язык он мне вложил в уста. Но чьи из всех родимых звуков мне Теснятся в грудь неотразимой силой? Все русское звучит в их глубине, Надежды все и слава Руси милой, Что с детских лет втвердилося в слова, Что сердце жмет и будит вздох заочный: Твои — певец! избранник божества, Любовию народа полномочный! Ты русских дум на все лады орган! Помазанный Державиным предтечей, Наш депутат на европейском вече,— Ты — колокол во славу россиян! Кому ж, певец, коль не тебе, открою Вопрос, в уме раздавшийся моем И тщетно в нем гремящий без покою: Что сделалось с российским языком! Что он творит безумные проказы! — Тебе странна, быть может, речь моя; Но краткие его развернем фазы — И ты поймешь, к чему стремлюся я. Сей богатырь, сей Муромец Илья, Баюканный на льдах под вихрем мразным, Во тьме веков сидевший сиднем праздным, Стал на ноги уменьем рыбаря{234} И начал песнь от бога и царя. Воскормленный средь северного хлада, Родной зимы и льдистых Альп певцом{235}, Окреп совсем и стал богатырем, И с ним гремел под бурю водопада. Но отгремев, он плавно речь повел И чистыми Карамзина устами Нам исповедь народную прочел,— И речь неслась широкими волнами: Что далее — то глубже и светлей; Как в зеркале, вся Русь гляделась в ней; И в океан лишь только превратилась, Как Нил в песках внезапная сокрылась, Сокровища с собою уресла, И тайного никто не сметил хода… И что ж теперь? — вдруг лужою всплыла В Истории российского народа{236}. Меж тем когда из уст Карамзина Минувшее рекою очищенной Текло в народ: священная война Звала язык на подвиг современной. С Жуковским он, на отческих стенах Развив с Кремля воинственное знамя, Вещал за Русь: пылали в тех речах И дух Москвы и жертвенное пламя! Со славой он родную славу пел, И мира звук в ответ мечу гремел. Теперь кому ж, коль не тебе по праву Грядущую вручит он славу? Что ж ныне стал наш мощный богатырь? Он, гальскою диэтою замучен{237}, Весь испитой, стал бледен, вял и скучен, И прихотлив, как лакомый визирь{238}, Иль сибарит{239}, на розах почивавший, Недужные стенанья издававший, Когда под ним сминался лепесток. Так наш язык: от слова ль праздный слог Чуть отогнешь, небережно ли вынешь, Теснее ль в речь мысль новую водвинешь,— Уж болен он, не вынесет, крягтит, И мысль на нем как груз какой лежит! Лишь песенки ему да брани милы; Лишь только б ум был тихо усыплен Под рифменный, отборный пустозвон. Что, если б встал Державин из могилы, Какую б он наслал ему грозу! На то ли он его взлелеял силы, Чтоб превратить в ленивого мурзу{240}? Иль чтоб ругал заезжий иностранец{241}, Какой-нибудь писатель-самозванец, Святую Русь российским языком, И нас бранил, и нашим же пером? Недужного иные врачевали, Но тайного состава не узнали. Тянули из его расслабших недр Зазубренный спондеем гекзаметр[18]{242}, Но он охрип…                   И кто ж его оправит? Кто от одра болящего восставит?.. Тебе открыт природный в нем состав, Тебе знаком и звук его и нрав. Врачуй его: под хладным русским небом Корми его почаще сытным хлебом, От суетных печалей отучи И русскими в нем чувствами звучи Да призови в сотрудники поэта{243} На важные Иракловы{244} дела, Кого судьба, в знак доброго привета, По языку не даром назвала: Чтоб богатырь стряхнул свой сон глубокий Дал звук густой и сильный и широкий, Чтоб славою отчизны прогудел, Как колокол, из меди лит рифейской{245}, Чтоб перешел за свой родной предел. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

18

Это не может относиться ни к гекзаметрам Жуковского, ни Гнедича, потому что они не зазубрены спондеями. (Прим. Шевырева.)

вернутьсявернутьсявернутьсявернуться