Тут конец пролога к этой книге и начало первого рассказа, а именно рассказа Рыцаря

РАССКАЗ РЫЦАРЯ [86]

(пер. О. Румера)

Здесь начинается рассказ Рыцаря Предания давно минувших дней Нам говорят, что некогда Тезей Афинами единовластно правил, Что он себя победами прославил, Которым равных не было дотоле, И подчинил своей могучей воле Немало крупных и богатых стран. Он покорил и славный женский стан, [87] Что Скифией когда-то назывался, С отважной королевой обвенчался, Прекрасной Ипполитой, и с сестрой Эмилией повез ее домой. Под музыку и радостные клики В Афины герцог двинулся великий; Делило с ним победы торжество Все воинство блестящее его.        Когда б я мог без счета тратить время, Я б рассказал с подробностями всеми, Как амазонок победил Тезей Коварством и отвагою своей, Как разыгралось главное сраженье, Приведшее наездниц к пораженью, Как осажден был Ипполитин град Афинским храбрым воинством и взят, Как свадьбу их отпраздновали в храме, Украшенном огнями и цветами. Но это все оставлю в стороне: Идти за плугом долго нужно мне, А он волами тощими влечется; Вам рассказать мне много остается, Я не хотел бы помешать другим Успеть с рассказом выступить своим. Посмотрим, ужин ждет кого из нас! Итак, продолжу прерванный рассказ.        Когда мной упомянутый герой Стоял почти под городской стеной В слепящем блеске торжества и славы, Он увидал, что перед ним заставой Вдруг вырос ряд одетых в траур дам, Склонивших головы к его стопам. Все, на коленях стоя, к паре пара, Рыдали так отчаянно и яро, Что можно утверждать: никто на свете Не слышал воплей горестней, чем эти. Рыдая и судьбу свою кляня, Они схватили под уздцы коня. «Что означает в праздничный сей миг,— Спросил Тезей, — ваш исступленный крик? Ужель из зависти внести отраву В мою победную хотите славу? Иль кто-нибудь нанес обиду вам? Скажите мне, и я ему воздам. Зачем вы в платье черное одеты?»        Тут старшая в толпе несчастной этой, Издав предсмертному подобный стон, Которым каждый был бы поражен, Сказала: «Господин, себе по праву Победой ты стяжал и честь и славу, И нам нельзя завидовать тебе; Но нашей горестной внемли мольбе И смилуйся над жалкой долей нашей, Хоть капля сострадания из чаши Твоих щедрот на нас пусть упадет, Ведь каждая из нас ведет свой род От княжеской иль королевской крови,— Меж тем в пыли влачим мы век свой вдовий, Коварный рок, увы, неумолим: Всех давит злобным колесом своим. О господин, мы ждем тебя с войсками Уж целую неделю в этом храме Богини милосердья. Помоги нам, Яви себя всесильным властелином.        Я, что сдержать рыданий не умею, Была женой владыки Капанея, Который в Фивах пал в проклятый час. Проклятие да ляжет и на нас, Рыдающих теперь перед тобою. Мужей лишились мы во время боя, Когда был город Фивы осажден. Теперь же — горе нам! — старик Креон, Что ныне царствует в пределах Фив, Исполнен гнева и несправедлив, Тиранства ради и из жажды зла, Чтоб обесчестить мертвые тела Фиванцев, павших в лютой битве той, Велел сложить из трупов холм большой, И ни за что не допускает он, Чтобы сожжен был кто иль погребен: Всех псам обрек он мерзостным приказом».        И с этими словами дамы разом Все пали ниц, издав плачевный стон: «О, пожалей нас, безутешных жен, Чтоб горесть наша в грудь твою вошла».        Тут знатный герцог вмиг сошел с седла, Скорбя об их несчастье и позоре. Он думал, сердце надорвется с горя, Узнав о том, что довелось снести Недавно жившим в славе и в чести. Фиванок он в объятья заключил, Стал тихо утешать по мере сил И в том им дал торжественное слово, Что всей своею мощью так сурово Мучителю Креону отомстит, Что в Греции народ заговорит О том, как поступил Тезей с Креоном, Достойным казни по любым законам. И в тот же час, не мешкая ничуть, Он, распустив свой стяг, помчался в путь — К твердыне Фивам во главе дружины. Не въехал он и не вошел в Афины, Не отдыхал и половины дня, Всю ночь в походе не слезал с коня, Царицу ж Ипполиту той порой С красой Эмилией, ее сестрой, Послал в Афины жить в чести и в холе, А сам на бранное помчался поле.        С копьем и со щитом, багряно ал, Бог Марс на белом знамени сиял, По складкам стяга всюду блеск свой сея, А рядом трепетал флажок Тезея, Весь златом тканный: там набит, глядите, Тот Минотавр, что им сражен на Крите. Так ехал герцог, славный сын побед, А с ним и рыцарства блестящий цвет, Пока у Фив не стал он на лугу, Где дать решил сражение врагу.        Но сокращу я повести объем. Креона он, что в Фивах был царем, В бою открытом поразил геройски, Посеял страх и бегство в фивском войске И приступом их град завоевал, Разбивши стены крепкие и вал. Несчастным вдовам возвратил он прах Супругов их, поверженных в боях, Чтоб, по обряду древних, трупы сжечь. Но чересчур бы затянулась речь Про скорбный плач, про вопли без числа, Про горе дам, покуда жгли тела, Про почести, что в милости своей Сей победитель доблестный, Тезей, При расставанье оказал тем вдовам… Прослыть я не желаю многословом. Победоносный вождь Тезей, сразив В бою Креона, стал владыкой Фив. Проночевал он ночь в открытом поле, И край перед его смирился волей.        Чтоб обобрать тела убитых всех, Чтоб с них совлечь одежду и доспех, Трудились тати рьяно и исправно На утро той победы достославной И вот нашли средь груды бездыханной Покрытых не одной кровавой раной Двух рыцарей младых, лежавших рядом, В доспехах сходных, с дорогим окладом, Из коих звали одного Арситой, Другой же Паламон был знаменитый. Смерть овладела ими не вполне, И тотчас в них герольды по броне Признали августейших двух господ, Ведущих от владыки Фив свой род — Двух сыновей от царственных сестер. К Тезею братьев отнесли в шатер, Отрывши из-под кучи мертвых тел. А он тотчас отправить их велел В Афины век в неволе коротать (За них он отказался выкуп взять). Великий вождь, отдав приказ такой, Со всею ратью поспешил домой, Чело победным лавром увенчав, И там со славой и среди забав До смерти жил. (Что говорить нам доле?) Но в тесной башне в страхе и неволе Томился Паламон с Арситой-братом… Не откупить их ни сребром, ни златом…        Так день за днем идет и год за годом, Когда однажды в мае пред восходом Эмилия, чей образ был милее, Чем на стебле зеленом цвет лилеи, Свежей, чем мая ранние цветы (Ланиты с розами сравнил бы ты: Не знаю я, которые алей), Покорствуя привычке юных дней, Оделась, встав до света на востоке: Не по душе ведь маю лежебоки. Все нежные сердца тревожит май, От сна их будит и кричит: «Вставай И верно мне служи, расставшись с ленью».        Эмилия, исполненная рвенья Приветить май, на луч рассвета глядя, Предстала свежей в утреннем наряде. Златые кудри, в косу сплетены, На добрый ярд свисали вдоль спины. Она по саду, чуть взошло светило, Меж распускавшихся дерев бродила. Срывая цвет, то розовый, то белый, Для головы венок плела умело И пела, словно ангел неземной. Большая башня с толстою стеной, Главнейшая темница в той твердыне (Где рыцари в плену томились ныне, О коих был и дале будет сказ), Над садом этим высилась как раз, Где весело Эмилия бродила.        Над морем воссияло дня светило, И бедный узник Паламон тогда же, Как ежедневно, с разрешенья стражи, Шагал по верхней горнице темницы, Преславный город видя сквозь бойницы И садик, где под зеленью ветвей Во всей красе и свежести своей Эмилия гуляла по дорожкам. Так грустный Паламон перед окошком Своей тюрьмы шагает взад-вперед И сам с собой печально речь ведет. «Зачем рожден я?» — молвит в скорби жгучей. И вышло так, — судьба ли то иль случай? — Что сквозь литые прутья на окне, Подобные бревну по толщине, Он вдруг узрел Эмилию в саду. «Ах!» — крикнул он, качнувшись на ходу, Как бы стрелой жестокою пробитый. Проснувшийся от возгласа Арсита Спросил его: «Что у тебя болит? Твой лик смертельной бледностью облит! Как? Плачешь ты? Кто оскорбил тебя? Сноси в смиренье, господа любя, Плененья гнет мучительный: ведь он Самой Фортуной, видно, нам сужден; Сатурна ли враждебным положеньем Иль прочих звезд злосчастнейшим стеченьем Ниспослан он, — таков, как ни борись, Был вид небес, когда мы родились. Итак, терпи: вот краткий мой совет».        Тут Паламон промолвил так в ответ: «Мой милый брат, оставь такое мненье, Тебе его внушило заблужденье. Нет, не тюрьма исторгла этот стон: Я сквозь глаза был в сердце поражен До глубины, и в этом — смерть моя. Да, прелесть дамы, что, как вижу я, По саду там гуляет взад-вперед, — Причина слез моих и всех невзгод. Богиня ль то иль смертная жена? Самой Венерой мнится мне она».        И, в увлечении не зная меры, Он, ниц упав, воскликнул: «О Венера, Коль ты явилась в вертограде том Передо мной, презренным существом, То помоги нам выйти из тюрьмы. Но если повеленьем рока мы До смерти здесь обречены невзгодам, То смилуйся хотя б над нашим родом, Низверженным по прихоти злодея».         Меж тем Арсита, обозрев аллеи, Где дама та бродила взад-вперед, Ее красою дивной в свой черед Не менее был ранен и пленен, А может быть, сильней, чем Паламон, И, жалостно вздохнув, он говорит: «Увы, я дивной прелестью убит Красавицы, гуляющей по саду! И если я не вымолю отраду Лик созерцать ее хотя порою, Ждет смерть меня — я от тебя не скрою».        Когда услышал эти речи брат, Он молвил, злобный обративши взгляд: «Ты говоришь, должно быть, для забавы?» А тот в ответ: «Мне не до шуток, право: Свидетель бог, тебе я не солгал».        Тут Паламон, нахмурив бровь, сказал: «Не много чести обретешь ты в том, Что станешь предо мною подлецом. Я брат тебе по крови и обету. Мы крепкой клятвой подтвердили это,— Мы поклялись, что коль нас не замучат И смерть сама навек нас не разлучит, В делах любви не будешь мне врагом, Мой милый брат, как и ни в чем другом, Меня во всем поддержишь ты, любя, Как и во всем я поддержу тебя. Так ты клялся, и так клялся я тоже. От клятвы отрекаться нам негоже. Ты, спора нет, советник мой и друг, Но, как изменник, возмечтал ты вдруг О той, кому служу я, полюбив, И буду так служить, покуда жив. Нет, злой Арсита, не бывать тому! Я первый полюбил и своему Наперснику и брату по обету От всей души доверил тайну эту. И ты, что клятвой рыцарскою связан, По мере сил мне помогать обязан. Иль ты — изменник, в том сомненья нет».        На то Арсита гордый дал ответ: «О нет, изменник здесь не я, а ты; Ты изменил, скажу без клеветы. К ней par amour [88]я первый воспылал. А ты где был? Ведь ты тогда не знал, Назвать ее женой или богиней! Ведь у тебя — почтенье пред святыней, А здесь — любовь к живому существу. И сей любви в свидетели зову Я кровного и названого брата. Пусть первый ты, — ужели это свято? Ты знаешь, древний вопрошал мудрец: «Кто даст закон для любящих сердец?» Любовь сама — закон; она сильней, Клянусь, чем все права земных людей. Любое право и любой указ Перед любовью ведь ничто для нас. Помимо воли человек влюблен; Под страхом смерти все же служит он Вдове ль, девице ль, мужней ли жене… Но нет надежды ни тебе, ни мне При жизни милость дамы обрести. Ты знаешь сам: видим мы взаперти; Обречены мы жить в темнице сей Без выкупа до окончанья дней. Так спорили два пса за кость большую, Дрались весь день, а вышло все впустую: Явился коршун вдруг, у драчунов Под носом кость стащил и был таков. В палатах царских правило такое: Всяк за себя, других оставь в покое! Люби, коль хочешь. Я люблю ее И буду впредь ей верен. Вот и все, Мы здесь в тюрьме должны страдать жестоко. Так пусть же каждый ждет веленья рока!»        В сердцах и долго спорили друзья. Но повесть мне затягивать нельзя. Вернемся к сути. Приключилось раз (Путем кратчайшим поведу рассказ), Что знатный герцог, славный Перитой (Который был Тезею друг большой С младенчества и в детские года) В Афины прибыл, чтобы, как всегда, С приятелем покоротать досуг,— Милее всех ему был этот друг; А тот его любил с таким же жаром, И даже (если верить книгам старым), Когда один изведал смертный хлад, Другой его искать спустился в ад. Рассказывать о том охоты нет.        Тот Перитой с Арситой много лет Был связан в Фивах дружбою святой. И, по мольбам и просьбам Перитоя, вернуться

86

Предположительно датируется 1384–1386 гг., однако под другим заглавием он ранее упоминается в прологе к «Легенде о Добрых Женах». Рассказ рыцаря — это сильно сокращенное и значительно переработанное переложение «Тезеиды» Боккаччо, причем из 9896 строк сделано 2250 строк, из них переведено, в сущности, только 270, а из прочих 374 похожи, а 132 лишь отдаленно напоминают соответствующие стихи Боккаччо.

вернуться

87

Славный женский стан— царство Амазонок.

вернуться

88

Любовью (франц.).