В 13 лет я с мамой вернулся обратно в город О., в наш старый дом, который пообещали снести и дать всем нам новые благоустроенные квартиры. Мы с мамой были там прописаны и надеялись получить отдельную квартиру. Вообще в то время, в конце 50-х – начале 60-х годов, проживание даже в однокомнатной хрущёвке было признаком благополучия. Я стал ходить в свою старую школу, восстановил дружбу с ребятами со своей улицы. Но из этого периода и до 16 лет я мало что помню, за исключением двух эпизодов.

Мама в Ленинграде работала кладовщиком в военно-морском училище и сумела набрать для меня несколько списанных флотских брюк из грубого и прочного морского сукна. Брюки, конечно, были „клёшами“. Но на другие брюки у нас денег не было. И вот наступило 1 сентября, когда мой 9-й класс собирался на школьном дворе. Для большинства я был новенький, что само по себе неуютно, в придачу на дворе был уже 1961 год, когда брюки-дудочки, пёстрый галстук и сверхвольные по тем временам юбки-колокол начали заполнять улицы нашего деревянного провинциального города.

Большинство ребят так и вырядилось, и на фоне этих весёлых парней и девчонок, одетых по моде, я выглядел каким-то пугалом; мне хотелось забиться в угол, поскорее уйти с этого собрания-встречи. Я старался даже не смотреть по сторонам, чтобы ненароком не встретить насмешливого взгляда. Конечно, я был не один так одет, большинство людей тогда жили скромно, да и над многими довлела наша советская мораль, сурово осуждающая всяких „стиляг“. Но мне было не легче оттого, что были ещё ребята, так же бедно одетые.

Потом, уже встав на ноги и став тем, кем я являюсь сейчас, я понял, что меня оскорбляет не бедность в сравнении с богатством, а бедность, соседствующая с такой бедностью. Сейчас, живя в академгородке и занимаясь наукой, я в своих старых джинсах и стареньком костюмчике в любой компании не стесняюсь своего „рядового“ вида. И чувствую себя уютно потому, что одно неравенство я подменяю в свою пользу другим неравенством.

А тогда наша бедность всё жёстче заявляла о себе. Помню, я очень сильно хотел носить белую рубаху с галстуком, но денег на неё не было. И я упросил маму сшить мне под старенький мой пиджак белые нарукавники-манжеты, так, чтобы они выглядывали из-под рукавов. А мне уже было 16 лет, возраст, когда хотелось иметь деньги на сигареты, вино и на то, чтобы сводить в кино девчонку. В общем, я решил пойти работать.

Сначала около года работал старшим лаборантом на кафедре органического синтеза химико-механического техникума, но оказалось, что я лучше разбираюсь, где стоит спирт, чем другие кислоты и вещества.

И меня „вежливо попросили“. Я менял несколько работ. Учился в вечерней школе, но очень хотел получить высшее образование. И поэтому я всегда буду с благодарностью вспоминать мать. Как бы ей ни было трудно, она нашла деньги для того, чтобы я мог дважды съездить в Москву, чтобы поступить в МГУ.

Конечно, я не поступил. В первый раз „срезался“ на немецком, а во второй, не добрав одного балла, я прошёл как кандидат. Но на это же место был ещё один претендент – девушка-москвичка, которой не нужно было ни общежития, ни стипендии. И, конечно, прошла в студенты она, а не я. Третий раз я уже не мог рисковать и транжирить деньги – было очень стыдно перед мамой, знакомыми. Приехав второй раз из Москвы, с полученными там оценками я поступил на исторический факультет в своём городе. Так я стал студентом, и началась новая эпоха в моей жизни.

Когда я защитил кандидатскую, затем докторскую, приезжала мама, приходили гости. Для мамы это были самые лучшие дни в её жизни. Её распирала гордость за то, что сын стал известным, несмотря на бедность и отсутствие образования у неё. Сын простой уборщицы – учёный! Она искренне веселилась, плясала, пела от счастья. Такой счастливой я её никогда не видел. Это был её „День Победы“!

Мой друг, окончив свой рассказ, задумчиво улыбнулся через толстые стёкла очков, и в них блеснула слеза. Слеза умиления и теплоты. «Вот она, значит, как сильна была надежда у Надежды», – подумал я.

Я сбегала в магазин, купила маленькую бутылочку коньяка, и папа рассказал дальше о людях, которых он знал. Он становился всё сентиментальнее, а его рассказы – всё более грустными. Я понимаю, что молодому поколению, скорее всего, они будут не очень интересны и актуальны. Но что-то в этих историях было такое, что заставило меня их записать.

Фенечка

Фенечка – это такой браслетик из верёвочки, дарится на память. Надевается на запястье. Почему-то мне пришла эта мысль в голову, когда я слушала в один из вечеров этот рассказ о тёте Фене.

Загадочная, необычная, скрытная русская женщина. Как детство, так и смерть безрадостные. Мать умерла, оставив двоих деток, отец женился на другой. Как в плохой классике, мачеха любила только свою дочь, а чужих детей, которые пришли с наследством от мужа, – нет. «Две гири», – так говорила она о двух приёмных девочках. Сама же тётя Феня родила дочь и сына и хотела дать им всё, чего самой не хватило в детстве. Главное – свою бесконечную и жертвенную любовь.

Чтобы не быть обузой мачехе, она рано вышла замуж за израненного комиссованного фронтовика. Снимала с ним жалкую каморку в райцентре. Мечтала о своём доме и для этого, не щадя себя, трудилась на разных работах, копила деньги на его строительство. Муж-инвалид был ей не помощник, он много болел и рано умер. Невзирая на это, она не упала духом. Сумела осуществить свою заветную мечту – своими руками срубила дом и все необходимые к нему хозяйственные постройки. Помогли ей в этом отцовские гены.

В детстве она любила наблюдать как её отец, лучший плотник на всю большую округу, рубил на заказ бани, делал телеги, рыбацкие лодки, кадушки и многое другое, чем и жил, не вступая в колхоз. С постройкой дома и заведением большого хозяйства жизнь её постепенно наладилась. Ушли в прошлое голод, большие материальные заботы. Дети росли, становились на ноги. Невзирая на все невзгоды и непосильный труд, она оставалась здоровой и красивой женщиной. Казалось, что ещё нужно для неприхотливого бабьего счастья. Но ей так и не удалось испытать его – настоящего женского, материнского и семейного.

Сын внезапно запил. Примкнул к «станционной золотой молодёжи», которая кутила и ничего не делала. Однажды мать не выдержала, выгнала пьяного из дома, в сердцах крикнула ему вдогонку: «Ночуй в сарае!» Утром увидела сыночка, который спал в кормушке на сене рядом с коровой. Материно сердце дрогнуло, но выдержало. Когда сын получил условную судимость, он сумел остановиться. И вроде всё пошло опять в гору. Сын женился, дочь вышла замуж, у них стали рождаться свои дети, её внуки, появилось своё жильё.

Феня осталась одна в большом доме, без мужа и без детей. Стены давили, одиночество заглядывало в душу ещё не старой женщины. Она решила продать дом и уехать в город, поближе к детям и внукам. В городе она купила себе маленький домик на окраине. Остаток денег разделила сыну и дочери.

В городе она не сидела без работы: мыла подъезды, вязала, продавала семечки на рынках, а все вырученные деньги регулярно делила поровну и отвозила сыну и дочери. Летом уезжала к далёким родственникам, которым также помогала в хозяйстве, экономя тем самым свою пенсию. Дети почему-то её к себе не звали. Дочь говорила: «Ты вяжешь, грязь в доме будет от пуха, зачем она мне нужна». Сын тоже был холоден. Но оба без лишних слов принимали всегда её деньги.

Так длилось двадцать лет. Феня старела, чувствуя каждой жилочкой своего существования, что никому не нужна. Однажды на рынке к ней подошёл старик и позвал «замуж». Настоящим замужеством, наверное, это было сложно назвать. Позвал, чтобы варила и убирала, да и как-то вдвоём теплее доживать. Феня вроде обрёла какую-никакую, но семью. Но дед возьми да и помри. А был он небедный. Её никто не гнал из квартиры, дети деда говорили: «Живите, бабушка, сколько проживёте, оставайтесь тут». Но бабушка горестно думала, перебирая стремительно слепнущими глазами клубочки ниток: «Раз свои дети не зовут, то перед другими неудобно».