211 Но верю я: священный сей союз Меня вполне спасет от нападенья, И ублажать журналов прочих вкус Не стану в ожиданье одобренья! Они не любят наших юных муз, И даже в «Эдинбургском обозренье» Писатель, нарушающий закон, Весьма жестокой каре обречен. 212 «Non ego hoc ferrem calida juventa»,[252] Гораций говорил, скажу и я: Лет семь тому назад — еще до Бренты Была живее вспыльчивость моя: Тогда под впечатлением момента Удары все я возвращал, друзья. Я б это дело втуне не оставил, Когда Георг, по счету третий, правил. 213 Но в тридцать лет седы мои виски, Что будет в сорок — даже и не знаю: Поглядывать я стал на парики. Я сердцем сед! Еще в начале мая Растратил я хорошие деньки, Уж я себя отважным не считаю: Я как-то незаметно промотал И смелости и жизни капитал. 214 О, больше никогда на сердце это Не упадет живительной росой Заветный луч магического света, Рождаемый восторгом и красой! Подобно улью пчел, душа поэта Богата медом — творческой весной; Но это все — пока мы сами в силах Удваивать красу предметов милых! 215 О, никогда не испытаю я, Как это сердце ширится и тает, Вмещая все богатства бытия, И гневом и восторгом замирает. Прошла навек восторженность моя. Бесчувственность меня обуревает, И вместо сердца слышу все ясней Рассудка мерный пульс в груди моей. 216 Минули дни любви. Уж никогда Ни девушки, ни женщины, ни вдовы Меня не одурачат, господа! Я образ жизни избираю новый: Все вина заменяет мне вода, И всех страстей отбросил я оковы, Лишь скупости предаться я бы мог, Поскольку это — старческий порок. 217 Тщеславию я долго поклонялся, Но божествам Блаженства и Печали Его я предал. Долго я скитался, И многие мечты меня прельщали; Но годы проходили, я менялся. О, солнечная молодость! Не я ли Растрачивал в горячке чувств и дум На страсти — сердце и на рифмы — ум… 218 В чем слава? В том, чтоб именем своим Столбцы газет заполнить поплотнее. Что слава? Просто холм, а мы спешим Добраться до вершины поскорее. Мы пишем, поучаем, говорим, Ломаем копья и ломаем шеи, Чтоб после нашей смерти помнил свет Фамилию и плохонький портрет! 219 Египта царь Хеопс, мы знаем с вами, Для памяти и мумии своей Себе воздвиг над многими веками Гигантский небывалый мавзолеи. Он был разграблен жадными руками, И не осталось от царя царей, Увы, ни горсти праха. Так на что же Мы, грешные, надеяться-то можем? 220 Но все же, философию ценя, Я часто говорю себе: увы, Мы — существа единственного дня, И наш удел-удел любой травы! Но юность и у вас и у меня Была приятна, согласитесь вы! Живите же, судьбу не упрекая, Копите деньги. Библию читая!.. 221 Любезный мой читатель (а верней Любезный покупатель), до свиданья! Я жму вам руку и на много дней Вам искренне желаю процветанья. Мы встретимся, пожалуй, попоздней, Коль явится на то у вас желанье. (Я от собратьев отличаюсь тем, Что докучать я не люблю совсем!) 222 «Иди же, тихий плод уединенья! Пускай тебя по прихоти несет Веселых вод спокойное теченье, И мир тебя когда-нибудь найдет!» Уж если Боб находит одобренье И Вордсворт понят — мой теперь черед! Четыре первых строчки не считайте Моими: это Саути, так и знайте!

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

1 О вы, друзья, кому на обученье Цвет молодежи всех народов дан, Секите всех юнцов без сожаленья Во исправление нравов разных стран! Напрасны оказались наставленья Мамаши образцовой, и Жуан, Чуть только на свободе очутился, Невинности и скромности лишился. 2 Начни он просто школу посещать, Учись он ежедневно и помногу, Он не успел бы даже испытать Воображенья раннюю тревогу О, пламенного климата печать! О, ужас и смятенье педагога! Как был он тих, как набожен! И вот В шестнадцать лет уж вызвал он развод. 3 По правде, я не слишком удивлен, Все к этому вело, судите сами Осел-наставник, величавый тон Мамаши с философскими мозгами. Хорошенькая женщина и дон Супруг, слегка потрепанный годами, Стеченье обстоятельств, как назло, Неотвратимо к этому вело. вернуться

252

«Я не стерпел бы этого в дни пылкой юности» (ит.).