19 Я очень часто жалобы слыхал, Что нашего beau monde'a, то есть „света“, Как следует никто не описал: Лишь сплетнями питаются поэты, Которые швейцар пересказал (И то за чаевые, по секрету), Да тем, что слышал выездной лакей От камеристки барыни своей. 20 Но ныне все поэты стали вхожи В beau monde и там приобрели влиянье, А те, кто посмелей и помоложе, Завоевали прочное признанье. Теперь портреты каждого вельможи И светских происшествий описанья Верны, поскольку нам рисуют в них Писатели почти себя самих! 21 „Haud ignara loquor“;[321] вот „Nugae, guarum Pars parva fui“,[322] право, легче мне Рассказывать в октавах с должным жаром О бурях, о гареме, о войне! Я дорожу моим свободным даром И принимаю формулу вполне: „Vetado Cereris sacrum qui vulgarit“[323] (Высоких истин низкий ум не варит). 22 Я не хочу, чтоб и меня увлек Тот идеал, излишне отвлеченный, Который от реальности далек, Как наш отважный Парри от Ясона. И без того мой замысел глубок; Такую широту диапазона Непосвященным трудно, может быть, Как следует понять и полюбить. 23 Увы! Миры к погибели стремятся, А женщина, сгубившая нас всех, До сей поры не в силах отказаться От этих легкомысленных утех! Быть жертвою, страдать и унижаться Она обречена за этот грех; Досталось ей в удел деторожденье, Как нам бритье — за наши прегрешенья! 24 Бритье, увы! Бритье — жестокий бич Весь род мужской бритьем порабощен Но как страданья женщины постичь? О ней мужчина, если он влюблен, Твердит эгоистическую дичь! Смотрите-ка, за что мы ценим жен? Зачем нужны их красота и грация? Лишь для того, чтоб умножалась нация. 25 В призванье няньки счастье, правда, есть, Но есть свои тревоги в каждом деле. Подружек зависть и соперниц лесть Подстерегают женщин с колыбели; А там, глядишь, пришла пора отцвесть И золотые цепи потускнели, А впрочем, можно их самих спросить Приятно ли им женщинами быть. 26 Мы все под властью юбки с юных лет, К чему искать иллюзии свободы! Из-под нее приходим мы на свет Для радости и для мирской невзгоды, От щуки карасю спасенья нет Я чту и юбку, и закон природы; Будь из атласа, будь из полотна, Хранит величье символа она. 27 В невинные восторженные лета Я уважал и даже обожал Сию святую тайну туалета, Скрывающую милый идеал. Так око вдохновенное поэта Провидит в ножнах блещущий кинжал, В конверте под печатью — мир блаженства, Под линиями платья — совершенство! 28 Когда сирокко гонит облака, Дождливую сгущая атмосферу, И старчески морщинится река, И море мутно-пенистое серо, И в небе неизбывная тоска, И солнце превращается в химеру, Все ж и тогда какая благодать Красивую пастушку увидать! 29 Героев с героинями, однако, Оставили мы в климате прескверном, Не подчиненном знакам Зодиака. К нему и рифм не подобрать, наверно; В густом тумане холода и мрака Скрываются под небом сим неверным Цветы, и зелень, и вершины гор Все, что в других краях ласкает взор. 30 В закрытом помещенье грусть и скука, А под открытым небом грязь и слякоть; В такие дни поэту просто мука Как пастораль прикажете состряпать?! Из мокрой лиры не извлечь ни звука, Уж где тут петь, гляди, чтоб не заплакать! Так бедный дух слабеет с каждым днем В боренье меж водою и огнем. 31 Жуан мой был беспечен по природе И был любезен людям всех сортов; В селе и в замке, в море и в походе Всегда доволен, весел и здоров, При неудаче и плохой погоде Не падал духом он и был готов Любезным обхожденьем и речами Приятным быть любой прекрасной даме. 32 Охота на лису — опасный спорт? Во-первых, можно с лошади сорваться, А во-вторых, тому, кто слишком горд, Мишенью шуток горько оказаться. Но Дон-Жуан в седле был смел и тверд И мог в искусстве этом состязаться С арабами; под ним скакун любой И всадником гордился и собой. 33 Он гарцевал, отлично брал барьеры Кусты, ограды, мостики и рвы, Он мужества выказывал примеры, Однако не теряя головы. И только раз, зарвавшись свыше меры, На всем скаку он налетел, увы, Не удержав коня в минуту злую, На сельских джентльменов и борзую. вернуться

321

„Я говорю о том, что всем известно“ (лат.).

вернуться

322

„Пустяки, малой частью которых я был“ (лат.).

вернуться

323

Я запрещу тому, кто разгласил таинства Цереры» (лат.).