31 Боялся он, что тряска, непогода Его Леиле могут повредить; Подобных рытвин и ухабов сроду Не видывал герой мой. Как тут быть? Царила там любезная Природа, Дороги не привыкшая мостить, А так всегда с угодьями случается, Которыми сам бог распоряжается. 32 Ведь бог, как всякий фермер — дворянин, Аренды не платя, живет без дела; Но в наши дни, по множеству причин, Дворянское сословье оскудело, И вряд ли фермер вылечит один Цереры обессиленное тело: Пал Бонапарте — волею судеб Монархи падают с ценой на хлеб. 33 Итак, Жуан на пленницу глядел, От всей души турчаночку жалея. Кровавые холмы из мертвых тел Я описать с восторгом не сумею; Мне шах Надир давно осточертел! Вы помните кровавого злодея: Весь Индостан он думал покорить, А не сумел обед переварить! 34 Как хорошо из черной бури боя Созданье беззащитное спасти! Такой поступок юному герою Способен больше пользы принести, Чем лавры с окровавленной листвою, Воспетые кантатах в двадцати. Когда сердца людей хранят молчанье, Все клики славы — праздное бряцанье. 35 Поэты многотомно-многогласные, Десятки, сотни, тысячи писак! Вы ложью увлекаетесь опасною, Вам платит власть, чтоб вы писали так! То вы твердите с пылкостью напрасною. Что все налоги подлинный пустяк, То на мозоли лордов наступаете И о «голодных массах» распеваете. 36 Поэты!.. Что бишь я хотел сказать Поэтам? Не припомню, ей-же-богу. Забывчивостью начал я страдать… Хотелось мне лачуге и чертогу Совет сугубо нужный преподать. А впрочем, это лишняя тревога; Особого убытка миру нет В том, что пропал бесценный мой совет. 37 Когда-нибудь отыщется и он Среди обломков рухнувшего зданья, Когда, затоплен, взорван, опален, Закончит старый мир существованье, Вернувшись, после шумных похорон, К первичному хаосу мирозданья, К великому началу всех начал, Как нам Кювье однажды обещал. 38 И новый мир появится на свет, Рожденный на развалинах унылых, А старого изломанный скелет, Случайно сохранившийся в могилах, Потомкам померещится, как бред О мамонтах, крылатых крокодилах, Титанах и гигантах всех пород. Размером этак футов до двухсот. 39 Когда б Георг был выкопан Четвертый Геологами будущей земли, Дивились бы они — какого черта И где такие чудища росли? Ведь это будет мир второго сорта, Мельчающий, затерянный в пыли. Мы с вами все — ни более, ни менее Как черви мирового разложения! 40 Каким же — я невольно повторяю Покажется большой скелет такой, Когда, вторично изгнанный из рая, Пахать и прясть возьмется род людской? О войнах и царях еще не зная, Сочтет Георга разум их простой, В явленьях разбираться не умея, Чудовищем для нового музея. 41 Но я впадаю в тон метафизический: Мир вывихнут, но вывихнут и я. От темы безобидно — иронической Уводит рассудительность моя Бегите от стихии поэтической! Всегда стремитесь, милые друзья, Чтоб замысел был ясен, прост и верен, А я менять привычки не намерен. 42 Я буду отвлекаться, так и быть… Но в данный миг я возвращусь к роману. Как сказано — во всю ямскую прыть Неслась кибитка моего Жуана. Но долгий путь вас может утомить, И я его описывать не стану; Я в Петербурге ждать его готов, В столице ярко блещущих снегов. 43 Смотрите — в форме лучшего полка Мой Дон-Жуан, Мундир суконный красный, Сверкающий узор воротника. Плюмаж — как парус, гордый и прекрасный, Густые сливки тонкого чулка И желтых панталон отлив атласный Обтягивали пару стройных ног, Какими Феб — и тот гордиться б мог! 44 Под мышкой — треуголка, сбоку — шпага, Все, чем искусство, слава и портной Украсить могут юную отвагу, Цветущую здоровьем и весной, Все было в нем. Не делая ни шагу, Стоял он статуэткой расписной, Как бог любви — ей-ей, не лицемерю я! В мундире лейтенанта артиллерии. 45 Повязка спала с глаз его, колчан И стрелы легкой шпагою сменились, А крылышки — и это не изъян! В густые эполеты превратились Он был, как ангел, нежен и румян, Но по-мужски глаза его светились. Сама Психея, я уверен в том, Признала б Купидона только в нем.