Заглянул, а это не Чижик. Другой. Просто такая фамилия.

И стоит этот другой по фамилии Чижик у второго окошка, а ему говорят:

— Сегодня не полетите.

И он, представьте себе, не летит.

Да если бы мне сказали: «Зяблик, ты сегодня не полетишь»… Я бы им в глаза рассмеялся. А этот не смеется.

— Мне, — говорит, — на работу. — И так жалко заглядывает в глаза.

Слыхали? На работу! Пусть бы мне кто-то сказал, что мне нужно на работу, пусть бы сказал…

А мы — недовольны.

Нет, надо нам устроить аэродром. И чтоб каждого подзывали к окошку и говорили, кто полетит, а кто не полетит. И куда полетит, чтоб говорили, а не так — кому куда вздумается. И чтоб нас все время то сжимало, то раздувало, то сжимало, то раздувало…

Вот тогда бы мы были довольны. Всем довольны. И Чижик наш никуда бы не улетал, а сидел на месте, как этот, из Харькова.

Общественное мнение

Общественное мнение складывается из множества личных. Мнение мошки ложится рядом с мнением слона, мнение мышки рядом с мнением кошки.

А вот и Муравьишка — сопит, кряхтит: сам-то он махонький, а мнение у него вон какое большое! С таким мнением ни в общественный транспорт, ни в такси, — даже с работы могут, ежели что: не загромождай казенное помещение.

— Спятил дурень на старости лет, — высунулся Жук из-под кустика. — Чтоб я свое кровное да в общую кучу!

— Это не куча. Это общественное мнение…

— Вот именно, общественное. А ты в него кровное, свое… Запомни ты, общественник: общественное мнение не складывают, а делят.

— Как это делят? — прокряхтел Муравей. Совсем его придавило собственное мнение.

— Обыкновенно. Берут самое большое мнение, — допустим, слона. И делят на всех, чтоб каждый его придерживался. У слона, знаешь, какое мнение? Одного его мнения на нас всех хватит.

И спрятался Жук под кустик. И крикнул оттуда, из-под кустика:

— Хотя нельзя не приветствовать мнение мошки рядом с мнением кошки!

Это он высказал общественное мнение. Чтоб свое было целее.

Бочка

Свили две сороки гнездо на пороховой бочке. Это пустая бочка — плохая примета, а полная — примета хорошая. Вот и выбрали сороки бочку, полную доверху, — чтобы к счастью.

— А не взорветесь? — спрашивали осторожные воробьи.

— Ну, нет, мы живем потихонечку. Раньше у нас всякое бывало: то ссора, то скандал, а то, случалось, и подеремся. А теперь мы смирно живем, воздуха не сотрясаем. Если взлетаем, то осторожненько, чтоб на воздух не взлететь.

— Скучно, небось?

— Не без того. Но как вспомним, что могли бы на воздух взлететь, сразу становится весело. Могли бы взлететь — а вот не взлетаем!

— Значит, счастливы?

— Ну, животы приходится подтянуть, чтоб за продуктами не мотаться, воздуха не сотрясать. И по ночам плохо спим — пороховая бочка все-таки… Но в смысле того, что до сих пор не взлетели, конечно, счастливы. Еще как счастливы!

«А мы все воюем! — печально вздохнули воробьи. — Никак между собой не помиримся. А что если и нам бочку завести, натаскать в нее пороху и жить потихоньку… Чем больше пороху, тем меньше шороху…» — вот к какому выводу пришли воробьи.

Песочные часы

Когда песочные часы начинают счет времени, будущего у них много, а прошлого нет совсем. Но постепенно будущее из верхнего сосуда пересыпается в нижний, в котором песочные часы собирают прошлое.

Вначале песчинки падают беззаботно и весело, и кажется, что будущее играет в песочек. Но под конец начинаешь замечать, что это из него песок сыплется.

Будущее в верхнем сосуде, прошлое в нижнем, а где настоящее?

Оно вот здесь, в узком проходе, через который будущее сыплется в прошлое.

Может, потому в нем жить неудобно?

В будущем — просторно, в прошлом — просторно, а в настоящем — теснота, ни распрямиться, ни протолпиться. А когда протолпишься, глядь — ты уже проскочил.

Одна надежда: может, перевернут часы, и тогда прошлое снова станет будущим.

Дистрофики

* * * Гвоздь работает, старается И его все время бьют. А шурупам все прощается, Хоть у них полегче труд. И не те у них усилия, И не may них судьба… Дело ж все в одной извилине Под названием резьба. * * * — Братцы вы мои! Родные! Близкие! Губим мы друг друга, это факт. Сгоряча кому-то правду выскажешь, Смотришь — тут инсульт, а там инфаркт. И хотел бы, да нельзя иначе ведь, Все-то мы у жизни на краю. Если жизнь другим не укорачивать, Нечем будет удлинить свою. * * * Люблю я сильных людей, И, к их приобщаясь славе, Кажусь я себе сильней, Но в мире, где сила правит, Я к слабым питаю страсть. Одно только мне не мило, Что любят слабые власть. Она у них вместо силы. * * * Бежишь — и все бежит обратно: Столбы, деревья, небеса. Особенно бежать приятно, Когда бежишь не от, а за. Дорога стелется покорно, И даль волнует и зовет… Особенно бежишь проворно, Когда бежишь не за, а от. * * * Мельница, крылатая пехота, Потрудилась на своем веку. Одолела стольких донкихотов, Муку их перемолов в муку. Край родимый, как ты сердцу дорог, Как твои просторы широки! Отчего же на твоих просторах Муки много больше, чем муки? * * * Он сказал: «Ничего, держись! Вы, поэты, живучие, черти. У хороших поэтов жизнь Начинается после смерти». И вздохнул: «Не хочу грешить, Я б не смог. Ни за что на свете. Очень хочется жить досмерти. Просто до смерти хочется жить!» * * * Простое понимается с трудом, Когда слова красивы и цветисты. Как будто автор этим языком Отпугивает собственные мысли. И безответна каждая строка, И с нею сладить не хватает мочи… Как будто взял читатель языка, А тот молчит и говорить не хочет.