Пошел изобретатель переизобретать. И до сих пор изобретает.

Хотя задание четко сформулировано, в этом нужно отдать королю справедливость, но не изобретается нож. Сколько ни бьется изобретатель — то слишком мягко, то слишком твердо, то ничего не режет, то режет все подряд…

А король голодный сидит: хлеба нечем отрезать.

Герои арифметики

Единица и Ноль — коллеги по работе, только Единица умножает на себя, а Ноль с собой складывает.

9x1 =9 (это работа Единицы).

9 + 0 = 9 (это работа Ноля).

Недавно Ноль сложил с собой двузначное число. Об этом даже писали в газетах.

Единица приняла вызов и умножила на себя двузначное число.

Ноль поднатужился и сложил с собой трехзначное число.

Единица героическим усилием умножила на себя тоже трехзначное.

Пресса ликовала. В какую газету ни загляни, всюду крупно значилось:

999x1 =999.

999 + 0 = 999.

За высокие достижения в работе Единице и Нолю было присвоено почетное звание Героев Арифметики.

Дистрофики

* * * Пригласили правду отобедать враки. И узнала правда, где зимуют раки. Как дошло до драки из-за пятака, Наломали правде честные бока. Видно, только голод правде по карману, Ни гроша у правды за душою нет. А когда покормится правда у обмана, То обычно дорого платит за обед. * * * Среди многих загадок на свете Есть загадка семи мудрецов: Почему нас не слушают дети? Почему они против отцов? И ответов найдется немало, Вот один, подходящий как раз: Как бы зеркало нас отражало, Если б. не было против нас? * * * Человек рождается, и его утешают: «Агу!» Он растет, подрастает, и его поощряют: «А ну!» Он стареет, и молодость новая свищет: «Ату!» И уходит он так далеко, что его не отыщешь: «Ау!» * * * Хотя богатству бедность не чета, Но как-то встретились они на рынке: Богатство — о карете возмечтав, А бедность — просто чтоб купить ботинки. И как же были счастливы они, В карете сидя и в ботинках стоя! У всех на свете радости одни, Но беднякам они дешевле стоят. * * * Мы далеко не так глупы, Как в поговорках говорится. И расшибаем мы не лбы, Когда заставят нас молиться. Вы слышите чугунный стук? О чем он миру возвещает? Все расшибается вокруг, И только наши лбы — крепчают. * * * Мы на лень всегда смотрели косо, От нее не ждали мы добра. А она изобрела колеса И вообще на выдумки хитра. Так зачем же мыслить однобоко? Лучше постараемся понять: Может, лень не только мать пороков, Может быть, она пророков мать? * * * Если в глубины веков заглянуть Или же просто поверить исследователям, Для всех великих — единственный путь: Путь от преследователей — к последователям. * * * Пусть иные становятся в позу, Это тяжкое бремя неся, — Проза жизни — прекрасная проза, От нее оторваться нельзя. Хоть приносит она огорчения И исход ее предрешен, — Лишь в бездарном произведении Все кончается хорошо. * * * Протоптана тропинка на реке. Когда морозом все заледенило, Наперекор морозу и пурге Два берега она соединила. Прошла зима. Оттаяла река. Над нею бури больше не кружили. И радовались солнцу берега, Счастливые — и снова как чужие.

Привет из литературы

У нас на лестнице живет Некрасов. Не писатель, конечно. И живет у нас на лестнице Белинский — тоже не критик, а так. И вот Белинский (не наш) написал статью про Некрасова (тоже не нашего). Вообще-то он ее написал давно, только мы о ней недавно узнали.

Наш Белинский говорит:

— Неудобно хвалить, но написано здорово. Я специально, чтоб почитать, записался в библиотеку. Прочитаю — выпишусь.

— Надо и себе записаться, — говорит наш Некрасов. — Интересно, как там твой моего…

Некрасов — тот еще — выпустил сборник. Не то московский, не то ленинградский, словом, по какому-то из городов. Правда, он не весь сборник написал, были там еще, не с нашей лестницы. А Белинский (тот) возьми и грохни статью.

Наш говорит:

— Их там на сборник человек десять, а он один — про всех.

— Ну, мой-то, наверно, тоже что-нибудь еще написал. Помимо сборника.

Это наш Некрасов вступился за своего. Кто ж еще за него заступится?

— А ты думаешь, Белинский только про этот сборник написал? У него там и про других, только я фамилий не запомнил.

И правда, всех запоминать — мозгов не напасешься. Тут хоть бы со своей лестницы.

У нас на лестнице хватает жильцов, и каждый норовит, чтоб его запомнили. Один говорит: меня запомнить легко, потому что, говорит, моя фамилия Менделеев. А чего ж, говорю, легко, фамилия довольно-таки длинная. А он: это был великий химик. Ты бы, говорю, придумал чего поинтересней. Полководец Менделеев. Или космонавт.

Но — запомнил. Через химию эту самую. Теперь как про химию услышу, вспоминаю Менделеева и смеюсь. Каждому хочется, чтоб его фамилия прозвучала. С Некрасовым-то легко звучать — под одной фамилией. И с Белинским. Как начнут они на лестнице звучать — битый час, и все о литературе.

— Сейчас, — говорит Белинский, — уже не та критика. Нет того, чтоб про целый сборник — статью.

— А сборники? — поддает Некрасов. — Кто их теперь пишет, сборники?