ПЕСНЯ КОРАБЕЛЬНЫХ МАСТЕРОВ

Перевод П. Антокольского

На боевой оснастке флота Сверкает наша позолота. Над прозеленью волн крутых Разгуливает ветер шалый. Природа с тенью свет смешала В несчетных бликах золотых. Шквал бешено и прихотливо Ломает линию прилива. Случайность на море царит. Куда ни глянь — игра повсюду. Подобен призрачному чуду Наш раззолоченный бушприт. Волна грозит ему изменой, Но блещет золото надменно — Изделье нашей мастерской. Оно само мишень для молний, Но взор вперяет, гнева полный, В седой туман, в простор морской. Король взимает дань двойную. Султан, несчетных жен ревнуя, Добычи новой не лишен, — Сегодня на галдящем рынке Рабынь скупил он по старинке, Всех без разбора, нагишом. Белы или чернее сажи Красавицы на распродаже, Все, из каких угодно стран, Товаром станут окаянным. Так входят в сделку с океаном Работорговец и тиран. У деспота и урагана, У молнии и ятагана Хозяйство исподволь растет. Здесь отдыха ни у кого нет: Шторм непрестанно волны гонит, Царь подданных своих гнетет. А мы любым владыкам служим, Поем, трудясь над их оружьем. Эмир, в глазах твоих свинец, — Меж тем как в песне нашей честной, Как в гнездышке, в листве древесной, Трепещет маленький птенец. Природа-мать спокойно дышит И колыбель свою колышет И пестует чужих детей. Пусть наша песня дальше льется, А в ней невольно отдается И гул громов, и стон смертей. Мы лавры с пальмами подарим Владычественным государям, — Но им не задержать зато Ни звездного круговращенья, Ни штормового возмущенья, — Там не подвластно им ничто. Богат цветеньем знойный полдень, Он женской прелестью наполнен, — Здесь вечный праздник, вечный смех, Там от борзых бегут олени… Но мир вблизи и в отдаленье Ханжей отпугивает всех. И если надобно султанам Жить в опьяненье непрестанном, Пускай выходят из игры В разгар грехов, в цвету желаний. Но есть в лесу у каждой лани Темно-зеленых мхов ковры. Любой подъем с пареньем связан. Любой огонь затлеть обязан, Могила ищет старика. Над пляской волн, над пеньем бури, Над зыбким зеркалом лазури Ползут часы, летят века. Красавицы ныряют в волны, Хмельным броженьем, жженьем полный, Мир очарован сам собой. Сверкает море в лунных бликах. Так отражен на смертных ликах Небесный купол голубой. На золотых бортах галерных Ты шесть десятков весел мерных Движенью вечному обрек. Они легко взлетают к высям. Но каждый взмах весла зависим От каторжников четырех. * * *

«Поэт — вселенная, что в человеке скрыта…»

Перевод В. Рогова

Поэт — вселенная, что в человеке скрыта. В мозгу у Плавта — Рим, рокочущий сердито; Слепой и царственный, увидел Мэонид, Пренебрегая тьмой, что взор его мрачит, Калхаса, Гектора, Патрокла и Ахилла; Терзанья Прометей терпел в душе Эсхила; Рабле вместил свой век; та истина ясна: Все, все мыслители в любые времена, Благословенные певцы-визионеры, Шекспиры щедрые, обильные Гомеры, Вынашивали плод, подобно матерям: Одним рожден был Лир, другим же — царь Приам, Да, каждым гением порождено немало. В пустыню их влекло; в душе у них сияла Бессмертная лазурь, где вечны свет и смех; Порою же тревог, что угнетают всех, Квадриги громовой им слышалось движенье. Поэтов-мудрецов венчало озаренье. Им ясно было все, что зрели пред собой: Для Архилоха был опорой ямб хромой[508], Услышал Еврипид стенания инцеста[509]. В себе нашел Мольер печального Альцеста[510], В нем был Арнольф[511] с женой, как сыч и стрекоза, И хохот шутовской, и мудрости слеза. С Кихотом речи вел Сервантес, бледный, нежный; Внял Иов, что шептал Денница, дух мятежный; Дант мыслью пронизал великой бездны мрак; Пляс фавнов на лугу узнал Гораций Флакк, А Марло разглядел под сенью черной чащи Бесовский шабаш[512], вихрь, неистово бурлящий. От первых дней поэт для мирозданья свят, Когда видения вокруг него парят. Ему трава мягка, пещера не угрюма; Пан топчет мох при нем, не поднимая шума; Когда природы сын мечтами обуян, Она следит за ним; коль есть в лесу капкан, Возьмет его рукав куст на краю тропинки И скажет: «Нет, туда ты не ходи!» Барвинки Трепещут под ногой; по зарослям лесным Возникнет голос вдруг и, еле различим, Прошепчет: «Вот Макбет с Шекспиром! С Беатриче Дант! Это Дон Жуан с Мольером!» Гомон птичий Умолкнет, сникнет плющ, колючки скрыть готов Терновник жалящий, безмолвный строй дубов Дорогу даст, чтоб шли в беседе под ветвями Великие умы с великими тенями. вернуться

508

…для Архилоха был опорой ямб хромой… — Поэт Архилох прославился своими сатирическими «ямбами» и даже считался создателем этого жанра.

вернуться

509

…услышал Еврипид стенания инцеста — то есть кровосмешения; намек на преступную страсть Федры к своему пасынку Ипполиту в трагедии Еврипида «Ипполит Увенчанный».

вернуться

510

Альцест — герой комедии Мольера «Мизантроп» (1666).

вернуться

511

Арнольф — персонаж комедии Мольера «Школа жен» (1662) — богатый старик, женившийся на молоденькой девушке Агнесе, которая его обманывает.

вернуться

512

…а Марло разглядел… бесовский шабаш… — Намек на «Трагедию о докторе Фаусте» английского драматурга эпохи Возрождения Кристофера Марло (1563–1593), представляющую собою одну из ранних литературных обработок народной легенды о Фаусте.