ПЕСЕНКА

Перевод Г. Шенгели

Его величие блистало           Пятнадцать лет; Его победа поднимала           На свой лафет; Сверкал в его глубоком взгляде           Рок королей. Ты ж обезьяной скачешь сзади,           Пигмей, пигмей! Наполеон, спокойно-бледный,           Сам в битву шел; За ним сквозь канонаду медный           Летел орел; И он ступил на мост Аркольский           Пятой своей. Вот деньги — грабь их лапой скользкой,           Пигмей, пигмей! Столицы с ним от страсти млели;           Рукой побед Он разрывал их цитадели —           Как бы корсет. Сдались его веселой силе           Сто крепостей! А у тебя лишь девки были,           Пигмей, пигмей! Он шел, таинственный прохожий,           Сквозь гул времен, Держа и гром, и лавр, и вожжи           Земных племен. Он пьян был небывалой славой           Под звон мечей. Вот кровь: смочи твой рот кровавый,           Пигмей, пигмей! Когда он пал и отдал миру           Былой покой, Сам океан в его порфиру           Плеснул волной, И он исчез, как дух громадный           Среди зыбей. А ты в грязи утонешь смрадной,           Пигмей, пигмей! Джерси, сентябрь 1853 г.

ULTIMA VERBA[471]

Перевод М. Донского

Убита совесть! Он, довольный черным делом, С усмешкой торжества склонился к мертвецу. Кощунственно глумясь над бездыханным телом, Он оскорбляет труп ударом по лицу. Коснея в бездне лжи, стяжательства и блуда, Судья ждет подкупов, священник — синекур, И бога своего, как некогда Иуда, В Париже в наши дни вновь продает Сибур.[472] Гнусавят нам попы: «Покорствуйте! На троне Избранник господа и курии святой». Когда они поют, меж набожных ладоней Нетрудно разглядеть зажатый золотой. На троне — негодяй! Пусть он помазан папой, Он дьявольским клеймом отмечен с давних пор. Державу он схватил одною хищной лапой, Сжимает он в другой палаческий топор. Ничем не дорожа, попрал паяц кровавый Долг, добродетель, честь, достоинство церквей; От власти опьянев, он пурпур нашей славы Постыдно запятнал блевотиной своей. Но если мой народ в бессовестном обмане Погрязнет, — может быть, и это впереди, — И если, отказав в приюте, англичане Изгнаннику шепнут: «Нам страшно, уходи!» Когда отринут все, чтоб угодить тирану; Когда помчит судьба меня, как лист сухой; Когда скитаться я от двери к двери стану С изодранной в клочки, как рубище, душой; Когда пески пустынь и в небесах светила — Все будет против нас, отверженных гоня; Когда, предав, как все, трусливая могила Откажется укрыть от недругов меня, — Не поколеблюсь я! Я побежден не буду! Моих не видеть слез тебе, враждебный мир. Со мною вы всегда, со мною вы повсюду — Отчизна, мой алтарь! Свобода, мой кумир! Соратники мои, мы цели величавой, Республике верны, и наша крепнет связь. Все, что теперь грязнят, — я увенчаю славой, Все то, что ныне чтут, — я ниспровергну в грязь. Во вретище своем, под пеплом униженья, Греметь я буду: «Нет!» — как яростный набат. Пусть в Лувре ты теперь; но предвещаю день я, Когда тебя сведут в тюремный каземат. К позорному столбу вас пригвождаю ныне, Продажные вожди обманутой толпы! Я верен вам навек, опальные святыни, Вы — стойкости моей гранитные столпы. О Франция! Пока в восторге самовластья Кривляется злодей со свитой подлецов, Тебя мне не видать, край горести и счастья, Гнездо моей любви и склеп моих отцов. Не видеть берегов мне Франции любимой; Тяжка моя печаль, но так велит мне долг, Я на чужой земле, бездомный и гонимый, Но мой не сломлен дух, и гнев мой не умолк. Изгнание свое я с мужеством приемлю, Хоть не видать ему ни края, ни конца, И если силы зла всю завоюют землю И закрадется страх в бесстрашные сердца, Я буду и тогда республики солдатом! Меж тысячи бойцов — я непоколебим; В десятке смельчаков я стану в строй десятым; Останется один — клянусь, я буду им! Джерси, 14 декабря

ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ ВО ФРАНЦИЮ[473]

Перевод М. Лозинского

Сейчас, когда сам бог, быть может, беден властью,                           Кто предречет, Направит колесо к невзгоде или к счастью                           Свой оборот? И что затаено в твоей руке бесстрастной,                           Незримый рок? Позорный мрак и ночь, или звездой прекрасной                           Сверкнет восток? В туманном будущем смесились два удела —                           Добро и зло. Придет ли Аустерлиц? Империя созрела                           Для Ватерло. Я возвращусь к тебе, о мой Париж, в ограду                           Священных стен. Мой дар изгнанника, души моей лампаду,                           Прими взамен. И так как в этот час тебе нужны все руки                           На всякий труд, Пока грозит нам тигр снаружи, а гадюки                           Грозят вот тут; И так как то, к чему стремились наши деды,                           Наш век попрал; И так как смерть равна для всех, а для победы                           Никто не мал; И так как произвол встает денницей черной,                           Объемля твердь, И нам дано избрать душою непокорной                           Честь или смерть; И так как льется кровь, и так как пламя блещет,                           Зовя к борьбе, И малодушие бледнеет и трепещет, —                           Спешу к тебе! Когда насильники на нас идут походом                           И давят нас, Не власти я хочу, но быть с моим народом                           В опасный час. Когда враги пришли на нашей ниве кровной                           Тебя топтать, Я преклоняюсь ниц перед тобой, греховной,                           Отчизна-мать! Кляня их полчища с их черными орлами,                           Спесь их дружин, Хочу страдать с тобой, твоими жить скорбями.                           Твой верный сын. Благоговейно чтя твое святое горе,                           Твою беду, К твоим стопам, в слезах и с пламенем во взоре,                           Я припаду. Ты знаешь, Франция, что я всегда был верен                           Твоей судьбе, Я думал и мечтал, в изгнании затерян,                           Лишь о тебе. Пришедшему из тьмы, ты место дашь мне снова                           В семье своей, И, под зловещий смех разгула площадного                           Тупых людей, Ты мне не запретишь тебя лелеять взором,                           Боготворя Непобедимый лик отчизны, на котором                           Горит заря. В былые дни безумств, где радостно блистает                           Кто сердцем пуст, Как будто, пламенем охваченный, сгорает                           Иссохший куст, Когда, о мой Париж, хмелея легкой славой,                           Шальной богач, Ты шел и ты плясал, поверив лжи лукавой                           Своих удач, Когда в твоих стенах гремели бубны пира                           И звонкий рог, — Я из тебя ушел, как некогда из Тира                           Ушел пророк. Когда Лютецию преобразил в Гоморру                           Ее тиран, Угрюмый, я бежал к пустынному простору,                           На океан. Там, скорбно слушая твой неумолчный грохот,                           Твой смутный бред, В ответ на этот блеск, и пение, и хохот                           Я молвил: нет! Но в час, когда к тебе вторгается Аттила                           С своей ордой, Когда весь мир кругом крушит слепая сила, —                           Я снова твой! О родина, когда тебя влачат во прахе,                           О мать моя, В одних цепях с тобой идти, шагая к плахе,                           Хочу и я. И вот спешу к тебе, спешу туда, где, воя,                           Разит картечь, Чтоб на твоей стене стоять в пожаре боя                           Иль мертвым лечь. О Франция, когда надежда новой жизни                           Горит во мгле, Дозволь изгнаннику почить в своей отчизне,                           В твоей земле! Брюссель, 31 августа 1870 г. вернуться

471

Последнее слово (лат.).

вернуться

472

…и бога своего… вновь продает Сибур. — Сибур Мари-Доминик-Огюст (1792–1857) с 1848 г. был архиепископом Парижским. Поддержал Луи-Бонапарта.

вернуться

473

Перед возвращением во Францию. — Гюго вернулся во Францию, после девятнадцатилетнего изгнания, 5 сентября 1870 г., в момент крушения Второй империи, когда прусские войска подходили к Парижу. Стихотворение «Перед возвращением во Францию», написанное 31 августа, было опубликовано в качестве поэтического предисловия к первому парижскому изданию «Возмездия».