Стихи молодого Державина писались под влиянием творчества Ломоносова и Сумарокова, поэтов очень не похожих друг на друга, но каждого по-своему Державину близких. Сумароков был приятен любовной лирикой, тонким пониманием сердечных побуждений; Ломоносов поражал воображение одами, мощными картинами титанической борьбы и привлекал своим патриотическим чувством.

Лучшим образцом любовных песен Державина, пожалуй, является «Разлука». Это стихотворение ценил и сам поэт. Весьма строго относясь к своим ранним опытам, он сделал исключение для «Разлуки», напечатал ее в «Московском журнале» (1792, февраль) и включил в свою пьесу «Добрыня» (1808):

Обливаюся слезами, Скорби не могу снести, Не могу сказать словами, Сердцем говорю: прости! Руки, грудь, уста и очи Я целую у тебя. Не имею больше мочи Разделить с тобой себя. Лобызаю, обмираю, Тебе душу отдаю, Иль из уст твоих желаю Выпить душу я твою.

«Песни» Державина — лирические, любовные стихотворения, выражающие чувства близости, разлуки, измены милого или милой. Они изложены еще в наиболее общей форме, как писал свои песни и Сумароков:

Я, лишась судьбой любезного, С ним утех» веселья, радости, Среди века бесполезного Я не рада моей младости. Пролетай ты, время быстрое, Быстротой сто крат скорейшею; Помрачись ты, небо чистое, Темнотой в глазах густейшею.

Подражал Державин и элегиям Сумарокова, их мрачному пафосу, гибко передававшему душевные страдания человека. Но сразу становилось заметным и различие между поэтами. Элегии Сумарокова носили отвлеченный характер, в них отображалось горестное чувство «вообще». Державин же пишет свои стихи по конкретному поводу. В стихотворении «Раскаяние» Державин с тоской вспоминает о месяцах жизни, проведенных за карточным столом в Москве, и глубоко скорбит о своем падении. Однако обвиняет при этом он не самого себя, а сетует на сборище соблазнов и «лабиринт страстей» — город Москву, как магнит притягивающий молодых людей к развратной жизни. Державин пишет:

Лишил уж ты меня именья моего, Лишил уж ты меня и счастия всего, Лишил, я говорю, и — что всего дороже — (Какая может быть сей злобы злоба строже?) Невинность разрушил! Я в роскошах забав Испортил уже мой и непорочный нрав, Испортил, развратил, в тьму скаредств погрузился,— Повеса, мот, буян, картежник очутился.

Таким образом, уже в первые годы творчества Державин обращался к фактам своей личной жизни как к предмету поэзии, он принципиально признавал эту возможность и пользовался ею.

В жанре оды Державин шел вслед Ломоносову, но с первых шагов показал и свою самостоятельность. Так в «Оде Екатерине II-й», относящейся к 1767 году, Державин встает в позу независимого поэта, руководимого только истиной. Он демонстративно заявляет:

Вдохни, о истина святая! Свои мне силы с высоты… Я Муз с Парнаса не сзываю. С тобой одной хочу я петь.

Муз сзывал Ломоносов, он стремился «на верх Парнасских гор» (оды 1742, 1746 годов и др.), ему и противоречит Державин:

На что ж на горы горы ставить И вверх ступать, как исполин? Я солнцу свет могу ль прибавить, Умножу ли хоть луч один? —

лукаво спрашивает Державин, опять-таки метя в Ломоносова, и неожиданно для торжественной оды совсем в бытовой, добродушно ругательной интонации восклицает:

Поди ты прочь, витийский гром!

Эта простота, обыденность интонации заметно характеризует первую державинскую оду. Пока это еще не сознательное стремление сталкивать высокие и низкие понятия и слова, но естественное отличие стиля Державина, простого солдата, от принятых одических норм, от обычного классического словоупотребления,

В оде Державина обнаружились новые для этого жанра мотивы, и стало проступать коренное державинское начало, впоследствии столь отличавшее его в кругу современных поэтов.

В печати Державин впервые выступил в 1773 году с переводом и оригинальным стихотворением, напечатанными без имени автора. Во второй книжке сборника «Старина и Новизна», изданной В. Г. Рубаном, Державин поместил один из своих переводов с немецкого и напечатал отдельным изданием в количестве пятидесяти экземпляров оду на бракосочетание великого князя Павла Петровича.

Ода трактует, в сущности, любовную тему, и в ней, несмотря на ломоносовский характер ее основного тона, пробиваются интонации дружеского, семейного свойства. Заметен интерес Державина к картинным описаниям, к звукам и краскам, к фразеологии «высокого стиля»:

Ни молньи в слух мой не дерзают, Ни понт, ни вихрь, ни лес шуметь… В пространстве бездны звезд широком, В эфирной дальности высот… Молчите, страшны Норда громы, И свет престаньте потрясать… Ср. в «Оде 1747 года» Ломоносова: Молчите, пламенные звуки, И колебать престаньте свет…

Но, подчеркивая «грандиозность» события — женитьбу наследника престола, Державин умеет сказать о том, что эти полубоги, в сущности, люди, которым свойственны обычные человеческие чувства:

Тут сердце сердцу отвечает, Корона так же увенчает, Как то, меня что любишь ты.

Вслед за этим снова идут строфы торжественной оды, которая заключается утверждением в виде риторического вопроса: «Конечно, здесь живет любовь?»

С большой охотой Державин живописует световые эффекты:

В тенях лазурных, быстропарных, В зорях лиловых, лучезарных Чудесный радужный чертог.

Или:

Янтарный облак ограждает Где холмы красные вокруг… Меж перл кристальны бьют где воды…

Яркие краски, переливы драгоценных камней, чем будет так часто любоваться Державин в своих более поздних стихотворениях, привлекают его внимание уже в оде 1773 года.

Пусть условная и украшенная, природа эта не только декоративна. Она живет и звучит для поэта:

В тенях тут горлиц воздыханье, В водах там лебедей всклицанье…

Позднее Державин пытался вернуться к этой оде и начал было переделывать ее. Он придавал большую точность строкам оды, больший смысл сравнениям и освобождал текст от усеченных славянизированных форм, но дальше первой строфы не пошел.