Витема потрогал чайник. Он был холодный. Хорошо бы согреть чаю, но нет, лень возиться с примусом. Он вынул из-за пазухи маленькую металлическую коробочку, в каких обычно врачи держат шприц, постучал по крышке длинным черным ногтем. Бережно взял щепотку кокаина, насыпал его на тыльную сторону руки в ямку между большим и указательным пальцами, поднес к носу и сильно втянул в себя. Так же бережно закрыл коробочку и сунул за пазуху. Снял со стены винчестер, передернул затвор, поставил на предохранитель и, как был, не раздеваясь, повалился на койку, положив рядом с собой оружие.

Тикали на стенке часы. В такт каждому третьему удару маятника Витема со свистом выдыхал воздух. Дышал тяжело, уткнувшись лицом в грязную наволочку из цветастого ситца.

Тихо было и за стенами избушки. Тени облаков по-прежнему бесшумно мчались по тундре, то подставляя зеленоватому лунному лучу, то снова укрывая от него вспухшую высоким горбом крышу фактории.

Когда Витема проснулся, за стенами избы уже раскололась тишина. С севера, где было море, вместе с шорохом и треском потревоженного льда налетели первые удары шквалистого ветра. Тундра задымилась. Как вскинутые взрывами, вздымались и уносились в глубь материка белые клубы снега.

Удары ветра, короткие вначале, делались все более частыми и затяжными, пока не слились в сплошной беснующийся натиск. Снежная крупа со звоном ударялась в единственное еще не доверху занесенное окно избушки. Удары были так сильны, что Витема испугался, как бы не выбило стекло. Он выполз наружу и, борясь с ветром, загородил окно порожним ящиком. Сидя в избе, слушал, как трещали доски, будто по ним непрерывно стреляли из дробовика.

К ударам ветра примешался вдруг страшный вой. В этом вое были тоска, страх. Выли ездовые псы бывшего хозяина зимовья. Витема понял — собаки испуганы надвинувшимся ураганом. Он набросил малицу, надел шапку и откинул щеколду. Дверь сразу с грохотом распахнулась, вытолкав его самого в сени. В избу ворвались стужа, снег и рев урагана. Лампа погасла, пустив к потолку струю копоти. Витема вышел на крыльцо и окликнул было собак, но тут же сообразил, что они привязаны к кольям и не смогут прийти на зов, даже если бы и услышали его. Он хотел разглядеть их, но снег залепил глаза. Удары острого ветра заставили закрыть лицо руками. Ощупью, с трудом, добрался он до собак. Они копошились под снегом, прижимаясь друг к другу. Ремни одеревенели. Ударами ножа Витема перерезал их и освободил упряжку. Сделав несколько шагов, он понял, что потерял избу, и как ни всматривался в буран, — ничего не мог разобрать. Почувствовав свободу, вся свора перестала выть и метаться. Еще плотнее сбившись в кучу, собаки стали разгребать снег и зарываться в него. Витема вспомнил: от избы он шел против ветра. Значит, возвращаться нужно было по ветру. Десять, двадцать шагов в одну, в другую сторону — ничего. Только снег, снег, снег… Спереди, сзади, справа, слева, сверху… Сделал один круг, другой, третий… Желание двигаться угасло. Не разумнее ли вместо того, чтобы тратить силы, лечь, прижаться к собакам и так переждать пургу? Витема решил вернуться к своре, но, сделав первый же шаг, провалился в снег почти по самую грудь.

О вреде и о пользе грез

Пошарив ногой, Витема нащупал что-то твердое. Было похоже, что он стоит на крыше собственного жилища. Дойдя до края крыши, снова провалился, больно ударился обо что-то головой. Это была растворенная дверь. Он разгреб снежный завал, пробрался в сени, нашел лопату и расчистил снег настолько, чтобы затворить избу. Собаки с лаем и визгом одна за другой ввалились в образовавшуюся около двери траншею. Он впустил их в сени.

В комнате было холодно, изо рта валил пар. Витема залез в спальный мешок и уснул рядом с печкой…

Спал он недолго, а когда проснулся, в избе был мороз. Ему показалось, что буран усилился. Иногда вдруг вздрагивала, под особенно сильным ударом ветра, вся изба. Но удары по ящику, которым Витема загородил окно, прекратились. Ящик был уже на метр под снегом. Ни один звук не проникал больше в избушку. Витема поставил на печку чайник и кастрюлю с консервами. Некоторое время сидел неподвижно, засунув руки под мышки и глядя на огонь. Потом, собравшись с силами, встал и подошел к задней стенке горницы, где висел аптечный шкафчик с ярким красным крестом на дверце. Взялся за полочку и потянул ее к себе. Вся внутренность шкафчика выдвинулась и на петлях отошла в сторону. За ней виднелось углубление, выдолбленное в срубе. Витема придвинул табурет и, усевшись поудобней, стал настраивать миниатюрный радиоаппарат. Вскоре он услышал ответ на свои позывные. Разговор не был многословным. Витема сообщил, что жив и здоров. С другого конца ответили, что пока ничего нового нет, нужно ждать.

Витема послал в пространство длинное проклятие.

На печке клокотал котелок с консервами. Кипел чайник. Вот все, на что он может рассчитывать, — немного горячей жижи, чтобы согреть застывшие кишки. Думал ли он, что когда-нибудь будет так радоваться банке разогретой говядины, как никогда не радовался лучшим произведениям кулинарного искусства мадам ван Поортен!

Глухой вой заставил Витему оторваться от еды. Он выглянул в сени. Выла рыжая сука. Почему он не замечал ее раньше? Он прикрикнул на нее и замахнулся было поленом, но рука повисла в воздухе — так зловеще сверкали в полутьме глаза собак. Ему вдруг почудилось, что, ударь он эту рыжую собаку, — вся свора бросится на него. «Собачья солидарность!» — мелькнула ироническая мысль. Он отшвырнул полено, вернулся в комнату и сквозь чуть приоткрытую дверь выкинул собакам юколы. Вой рыжей суки не прекращался, он заглушал лязганье зубов и злобное ворчанье. Собака выла, не переставая. Витема готов был и сам встать посреди избы и выть вместе с нею.

Но вдруг рыжая сука умолкла, словно к чему-то прислушиваясь, а еще через минуту снова послышался ее визгливый вой. Стая тотчас подхватила его. Витема понял, что упряжкой владеет какой-то непреодолимый страх. Быть может, его внушает эта рыжая? Он выглянул в щель и вдруг сам почувствовал приступ безотчетного ужаса: судороги схватывали горло собаки, слюна текла из открытой пасти. Он поспешно захлопнул дверь. Господи, что же это за сука? Он готов поклясться, что не видел ее раньше. Откуда она взялась здесь, в этой морозной пустыне?.. Положительно, в этом было что-то сверхъестественное… Фу, чушь!.. В упряжке было десять собак. Не упала же эта с неба?..

Он приотворил дверь в сени и пересчитал собак.

Одиннадцать!

Открытие удивило его.

Боясь отворить дверь пошире, словно рыжая сука могла вот-вот броситься на него, он еще раз пересчитал собак, тыча в их сторону грязным пальцем.

Одиннадцать!..

Теперь это уже не просто удивило его. Витему охватил страх перед чем-то необъяснимым. Он еще и еще раз внимательно посмотрел на собаку. Поведение и даже вид резко выделяли ее из всей своры. «Больная», — твердо решил Витема, и от этого ему стало почему-то еще страшней. Хлопья белой пены падали с отвисшей челюсти собаки. Она уже не выла, а жалобно взвизгивала, волчком крутясь на одном месте среди испуганно сторонящихся ее остальных собак. Но выли уже все, и эта пытка была невыносимой. Набив топку дровами и приняв двойную дозу веронала, Витема уткнулся лицом в подушку и натянул на голову одеяло.

Сквозь тяжелый, болезненный сон он слышал голоса собак. Вместо того, чтобы отдохнуть, проснулся с головной болью, через силу заставил себя встать и снова стал растапливать печку. Труба не тянула: ее забило снегом.

Болезненно сморщившись, Витема вслушался в продолжающийся за дверью концерт. Выглянув в сени, он содрогнулся от отвращения. Еще с двумя собаками было то же, что с рыжей: их челюсти отвисли, клочья пены падали из разинутых пастей. Поджав хвосты, псы кружились в каком-то странном сатанинском вальсе. Это было похоже на бешенство. Витема не понимал, как могла эта болезнь охватить стаю здесь, в Заполярье, и в такой короткий срок. Но не разбираться же в этом! Нужно что-то предпринимать, и как можно скорее. Жить рядом с собаками, каждая из которых, вероятно, уже заражена?! Нет, это выше его сил! Пусть он останется без средств передвижения, но — будь, что будет!