В Дуэ[208] они, правда, не повесили in effigie[209] ректора университета, равным образом объиспанившегося, но на кораблях гёзов можно было видеть повешенные куклы, на груди которых значились имена монахов, аббатов, прелатов, тысячи восьмисот богатых женщин и девушек из малинского монастыря, которые своими пожертвованиями поддерживали, золотили, наряжали палачей родины.

И на этих куклах, позорище предателей, значились имена маркиза д'Арро, коменданта крепости Филиппвилля, бессмысленно расточавшего съестные и военные припасы, чтобы, под предлогом недостатка их, сдать крепость неприятелю; имя Бельвера, который сдал Лимбург, когда город мог ещё держаться восемь месяцев; имена председателя высшего совета Фландрии, членов магистрата Брюгге, магистрата Малина[210], сохраняющего свой город для дон Хуана; членов гельдернской счётной палаты, закрытой за измену, членов брабантского высшего совета, канцелярии герцогского тайного и финансового совета, коменданта и бургомистра Менэна и злоумышленных соседей провинции Артуа, позволивших беспрепятственно пройти двум тысячам французов, которые шли грабить страну.

— Увы! — говорили горожане. — Вот герцог Анжуйский засел в нашей стране. Хочет быть нашим королём. Видели вы, как он вступал в Монс, маленький, толстобёдрый, длинноносый, желтолицый, криворотый? Это важный принц, возлюбивший необычайные виды любви; чтобы соединить в его имени нежную женственность и мужественную мощь, его называют «её высочество» господин герцог Анжуйский.

Уленшпигель был в задумчивом настроении. И он пел:

Сияет солнце, небо голубеет... Покройте трауром знамёна! Траур на рукояти шпаг! Долой украшенья, Зеркала занавесьте! Я спою вам песню о Смерти, О предателях песнь моя. Наступили они пятою На грудь свободных, гордых стран: На Фландрию, Брабант и Геннегау, Антверпен, Артуа и Люксембург. Дворяне и попы — вот кто нас предал: Толкает на измену их корысть... О предателях я пою. Когда страну опустошает враг, Когда испанцы уже в Антверпен входят — Попы, прелаты, офицеры, В расшитых золотом одеждах И с рожами, лоснящимися от вина, По улицам Антверпена идут, Бесстыдно город покидая... По их вине опять восторжествует Для дел кровавых инквизиция, И Тительманы новые опять За ересь будут и пытать и мучить Глухонемых... О предателях я пою. Вы подписали «компромисс», О трусы подлые! Проклятье вашим именам навеки! Час битвы наступил. Где ж вы теперь?! Вы за испанцами Летите, словно во́роны... Бей, погребальный барабан! Страна Бельгийская, тебя осудит Грядущее: с оружием в руках Ты отдалась врагу на разграбленье. О, не спеши, грядущее! Ты видишь: Предатели орудуют везде. Их было двадцать, нынче — тысяча; Их главари все должности в стране Своим пособникам пораздавали. Народное сопротивленье Решили подорвать они, Раздор и леность поощряя — Испытанный предателей прием. Оденьте в траур зеркала! Траур на рукояти шпаг! О предателях песня эта. Порой бунтовщиками объявляют Они испанцев или «недовольных» И запрещают помогать Им хлебом, порохом Или приют давая; Но если схватят их, чтобы повесить — Да, чтоб повесить! — На волю выпускают их тотчас. «Вставай!» — так говорят брюссельцы, «Вставай!» — так в Генте говорят, Так говорит народ и в Бельгии. Несчастные! хотят вас раздавить Меж королём и папой: Уж собирает он крестовый На нашу Фландрию поход. Наёмники, стекаются они На запах крови: Своры жадных псов, Гиен и змей... Они прожорливы, их мучит жажда... О, бедная моя отчизна, На разоренье обрекли тебя, на смерть!.. Любимцу папы, Александру, Сюда дорогу указал Не дон Хуан Австрийский, нет — Но те, которых осыпа́ла Деньгами, почестями ты, Кто наших жён, детей и дочерей Духовными отцами были! Они тебя повергли в прах, И к горлу твоему Испанец Уже приставил нож... Бесстыдно над тобой глумясь, Они Оранскому в Брюсселе Устроили торжественную встречу... Когда сверкали над каналом, С весёлым треском рассыпаясь, Потешных тысячи огней И в пышном, праздничном убранстве Суда теснились на воде, — О Бельгия, здесь гнусно разыграли Историю Иосифа, что продан Был в рабство братьями родными.

III

Видя, что ему не мешают болтать, монах стал задирать нос. И матросы и солдаты, чтобы подстрекнуть его к разглагольствованиям, начинали хулить католических святых и обряды римской церкви.

Он приходил в ярость и изрыгал на них бездну ругательств.

— Да, — кричал он, — да, вот я попал в гёзский вертеп. Да, вот где они, эти проклятые вампиры нашей страны. Да! И после этого смеют ещё говорить, что инквизитор святой муж, жёг их слишком много. Нет, немало ещё осталось этих поганых червей. Да, на этих прекрасных и смелых кораблях нашего короля и государя, прежде таких чистых, таких вылощенных, теперь сплошь червоточина, да, гёзская, смердящая червоточина, — и ваш горлодёр-капитан, и повар с его богохульным пузом, и все вы с вашими еретическими полумесяцами. Когда его высочество король задаст артиллерийскую мойку всем судам своим, то по малой мере тысяч на сто флоринов придётся истратить пороха и ядер, чтобы разметать эту грязную, смердящую заразу. Да, вы все рождены на ложе госпожи Люцифер, осуждённой на сожительство с сатаной среди червивых стен, под червивыми завесами, на червивой подстилке. Да, и вот здесь-то, в этом смрадном соединении, они и произвели на свет гёзов. Да, и я плюю на вас.

вернуться

208

Дуэ — город в западной Фландрии (теперь в Северном департаменте Франции), в котором Филипп II открыл реакционный католический университет для борьбы с протестантизмом.

вернуться

209

Латинское выражение, означающее: «в виде куклы».

вернуться

210

Малин, или Мехельн, — брабантский город в 20 км. к северо-востоку от Брюсселя, церковная столица Нидерландов с 1559 г.