Савелий

На нумера извольте становиться. Теперь нельзя курить И громко говорить здесь не годится.

Миша

Что ж можно? Можно водку пить!

Хохочет и, наливая из фляжки, потчует Пальцова и пьет сам.

Савелий, расставив охотников по цепи, в расстоянии шагов пятидесяти друг от друга, разделяет народ на две половины; одна молча и с предосторожностями отправляется по линии круга направо, другая налево.

Сцена четвертая

Барон фон дер Гребен и князь Воехотский.

На 5-ом. Барон сидит на складном стуле; снег около него утоптан, под ногами ковер. Близ него прислонены к дереву три штуцера со взведенными курками. В нескольких шагах от него, сзади, мужик — охотник с рогатиной.

Кн. Воехотский

(подходя к барону с своего, соседнего нумера)

Теперь, барон, вы видели природу, Вы видели народ наш?

Барон

И не мог Не заключить, что этому народу Пути к развитью заградил сам бог.

Кн. Воехотский

Да! да! непобедимые условья! Но, к счастию, народ не выше их: Невежество, бесчувственность воловья Полезны при условиях таких.

Барон

Когда природа отвечать не может Потребностям, которые родит Развитие, — оно беды умножит И только даром страсти распалит.

Кн. Воехотский

Вы угадали мысль мою: нелепо В таких условьях просвещать народ. На почве, где с трудом родится репа, С развитием банан не расцветет. Нам не указ Европа: там избыток Во всех дарах, по милости судеб; А здесь один суровый черный хлеб Да из него же гибельный напиток! И средства нет прибавить что-нибудь. Болото, мох, песок — куда ни взглянешь! Не проведешь сюда железный путь, К путям железным весь народ не стянешь! А здесь — вот, например, зимой — Какие тут возможны улучшенья?.. Хоть лошадям убавьте-ка мученья, Устройте экипаж другой! Здесь мужику, что вышел за ворота, Кровавый труд, кровавая борьба: За крошку хлеба капля пота — Вот в двух словах его судьба! Его сама природа осудила На грубый труд, неблагодарный бой И от отчаянья разумно оградила Невежества спасительной броней. Его удел — безграмотство, беспутство, Убожество и чувством, и умом, Его узда — налоги, труд, рекрутство, Его утеха — водка с дурманом!

Барон

So, so… Сцена пятая

Пальцов и Миша. На № 1-ом. К Пальцову подходит со своего нумера Миша.

Миша

Еще не скоро выйдет зверь… Покаместь приведем-ка в ясность То время, как «свобода», «гласность», Которыми набили мы теперь Оскому, как незрелыми плодами, Не слышались и в шутку между нами. Когда считался зверем либерал, Когда слова «общественное благо» И произнесть нужна была отвага, Которою никто не обладал! Когда одни житейские условья Сближали нас, а попросту расчет, И лишь в одном сливались все сословья, Что дружно налегали на народ…

Пальцов

Великий век, когда блистал Среди безгласных поколений Администратор-генерал И откупщик — кабачный гений!

Миша

Ты, думаю, охоту на двуногих Застал еще в ребячестве своем. Слыхал ты вопли стариков убогих И женщин, засекаемых кнутом? Я думаю, ты был не полугода И не забыл порядки тех времен, Когда, в ответ стенаниям народа, Мысль русская стонала в полутон?

Пальцов

Великий век — великих мер! «Не рассуждать — повиноваться!» — Девиз был общий; сам Гомер Не смел Омиром называться.

Миша

Припомни, как в то время золотое Учили нас? Раздолье-то какое! Сын барина, чиновника, князька Настолько норовил образоваться, Чтоб на чужие плечи забираться Уметь — а там дорога широка! Три фазиса дворянское развитье Прекрасные являло нам тогда: В дни юности — кутеж и стеклобитье, Наука жизни — в зрелые года (Которую не в школах европейских — Мы черпали в гостиных и лакейских), И, наконец, заветная мечта — Почетные, доходные места… Припомнил ты то время золотое, Которого исчадье мы прямое, Припомнил? — Ну, так полюбуйся им! Как яблоню качает проходящий, Весь занятый минутой настоящей, Желанием одним руководим — Набрать плодов и дале в путь пуститься, Не думая, что много их свалится, Которых он не сможет захватить, Которые напрасно будут гнить, — Так русское общественное древо, Кто только мог, направо и налево Раскачивал, спеша набить карман, Не думая о том, что будет дале… Мы все тогда жирели, наживали, Все… кроме, разумеется, крестьян… Да в стороне стоял один, печален, Тогдашний чистоплотный либерал; Он рук в грязи житейской не марал, Он для того был слишком идеален, Но он зато не делал ничего…