ПЕСНЯ О РЕКАХ

Майн и Неккар, Зале и Дунай, Синий Изар — мой баварский край… Вместе с вами жизнь моя течет, Я плыву по лону ваших вод. Реки, что сбегают с горных кряжей, Кажутся серебряною пряжей. Вспять не возвращается вода, Волны не вернутся никогда! Изар! Змием кажешься стеклянным И течешь по изарским полянам! В синь твою позволь взглянуть опять, Горечавки венчик оборвать! Над Дунаем тишь лесов еловых, Благовест церквей остроголовых, Колоколен сумрачный покой Над неутомимою рекой. Неккар! Швабских яблонь колыханье… — Здесь немецкой родины дерзанье: Бедный Конрад… С ним душой один Незабвенный Фридрих Гёльдерлин. Берега быстротекущей Зале Мне о вечной жизни рассказали, О стране, что мне всего родней, О беспечном счастье юных дней. Бамберг. Вюрцбург. Ветер, силы дай нам По Франконии поплыть за Майном Мимо виноградарей и лоз… Колокольный звон, родной до слез. Здесь когда-то мы на солнце грелись, Всей душой впивая влаги прелесть, Бороздило синеву весло, Что же нашу радость унесло? Приходили к мертвым рекам люди, Думая о невозможном чуде, Думая найти покой и сон В грохоте бессоннейших времен. Ночью был речной простор зеркален В зареве пожаров меж развалин; Бремя скорби по лицу земли Реки полноводные влекли. Реки полноводные молчали, Только ивы льнули к ним в печали. Шелестела тонкая лоза: Слышишь, расточается гроза! Долго плыл я по речному лону К дальнему ночному небосклону, Убегает синяя вода, Жизнь не повторится никогда. Реки, реки! Пять родимых рек, В некий день и я усну навек, — Пусть мое бессмертье поплывет В океан по лону ваших вод!

ГДЕ БЫЛА ГЕРМАНИЯ…

Как много их, кто имя «немец» носит И по-немецки говорит… Но спросят Когда-нибудь: «Скажите, где была Германия в ту черную годину? Пред кем она свою согнула спину, Свою судьбу в чьи руки отдала?» Быть может, там, во мгле она лежала, Где банда немцев немцев угнетала, Где немцы, немцам затыкая рот, Владыками себя провозглашали, Германию в бесславный бой погнали, Губя свою страну и свой народ? Назвать ли тех «Германией» мы вправе, Кто жег дома и землю окровавил, Кто, опьянев от бешенства и зла, Нес гибель на штыке невинным детям И грабил города? И мы ответим: — О нет, не там Германия была! Но в камерах тюремных, в казематах, Где трупы изувеченных, распятых Безмолвно проклинают палачей И где к отмщенью призывает жалость, Там новая Германия рождалась, Там билось сердце родины моей! Оно стучало там, за той стеною, Где узник сквозь молчанье ледяное Шагал на плаху, твердый, как скала. В немом страданье матерей немецких, В тоске по миру и в улыбках детских, — Да, там моя Германия была. Ее мы часто видели воочью, Она являлась днем, являлась ночью И молча пробиралась по стране. Она в глубинах сердца созревала, Жалела нас, и с нами горевала, И нас будила в нашем долгом сне. Пускай еще в плену, пускай в оковах, Она рождалась в наших смутных зовах, И знали мы, что день такой придет: По воле пробужденного народа Восторжествуют правда и свобода — И родину получит мой народ! Об этом наши предки к нам взывали, Грядущее звало из светлой дали: «Вы призваны сорвать покровы тьмы!» И, неподвластны ненавистной силе, Германию мы в душах сохранили И ею были, ею стали МЫ!

В РАЗЛУКЕ С РОДИНОЙ

Пора изгнанья! Горечь испытанья! Когда мы все дождаться не могли Возврата после долгого скитанья… Возможно ль жить от родины вдали! Как тянутся секунды лихолетья, В безвременье вливаются века; Десятилетья длительней столетья… Пора изгнанья! Как же ты горька! Долины мук! Хребты последней боли! И путь домой сквозь календарный лес. Прощанье, расставанье поневоле, Разлука: время потеряло вес! А может быть, мы с нашей болью всею Вломились в бездорожья толчею? Двадцатого столетья Одиссея, Тебя я в наших бедах узнаю! Откуда-то, без облика и формы, Сквозь непроглядность сумеречных дней — Той пограничной станции платформы И колокольни родины за ней. Пусть небеса глядят мертво и жутко И солнца свет измаялся вконец, — Передо мной отчизны незабудка Одета в семирадужный венец! На Боденское озеро летели Мои мечты — припасть к местам святым; К родным словам, столь сладостным доселе, Я приникал, как некий пилигрим. Там я вкусил отраду, и покой, И нежность, и благословенье слова, Где словно материнскою рукой Начертано: «Не забывай былого!» Когда же обступали нас потери, Откуда-то из памяти глубин Вдруг поднимался Данте Алигьери, Изгнанник и отчизны верный сын. И он пас вел над пропастями века, Одолевая за бедой беду, Над всем немым проклятьем человека, — Нам Данте был Вергилием в аду! Звучала правда в стоне, в кличе, в плаче; Мой голос пел, пронзал ночную синь: «На том стою, и не могу иначе Во имя счастья родины! Аминь!» Пора изгнанья, как ты ни сурова, Тебя добром я должен помянуть: Ведь взлетом поэтического слова Отмечен был десятилетний путь! Разлука с родиной! И не затем ли Пришлось нам испытание пройти, Большое бремя на плечи приемля В течение вот этих десяти Суровых лет, чтоб новая держава Воспряла в нас предвестницей добра? Да будет мир, да утвердится право! Пора изгнанья! Строгая нора!