Ответ поэта на укоры исчезнувшего видения Фелицы дышит искренностию чувства, жаром поэзии и заключает в себе и автобиографические черты и черты того времени:

Возможно ль, кроткая царевна!И ты к мурзе чтоб своемуБыла сурова столь и гневнаИ стрелы к сердцу моемуИ ты, и ты чтобы бросала,И пламени души моейК себе и ты не одобряла?Довольно без тебя людей,Довольно без тебя поэтуЗа кажду мысль, за каждый стихОтветствовать лихому светуИ от сатир щититься злых!Довольно золотых кумиров,Без чувств мои что песни чли;Довольно кадиев, факиров,Которы в зависти сочлиТебе их неприличной лестью;Довольно нажил я врагов! Иной отнес себе к бесчестью, Что не дерут его усов; Иному показалось больно, Что он наседкой не сидит,Иному – очень своевольноС тобой мурза твой говорит;Иной вменял мне в преступленье,Что я посланницей с небесТебя быть мыслил в восхищеньиИ лил в восторге токи слез;И словом: тот хотел арбуза,А тот – соленых огурцов;Но пусть им здесь докажет муза,Что я не из числа льстецов;Что сердца моего товаровЗа деньги я не продаюИ что не из чужих анбаровТебе наряды я крою;Но, венценосна добродетель!Не лесть я пел и не мечты,А то, чему весь мир свидетель:Твои дела суть красоты.Я пел, пою и петь их будуИ в шутках правду возвещу;Татарски песни из-под спуду,Как луч, потомству сообщу;Как солнце, как луну поставлюТвой образ будущим векам,Превознесу тебя, прославлю;Тобой бессмертен буду сам.

Пророческое чувство поэта не обмануло его: поэзия Державина в тех немногих чертах, которые мы представили здесь нашим читателям, есть прекрасный памятник славного царствования Екатерины II и одно из главных прав певца на поэтическое бессмертие. <…>

Чтоб верно характеризовать и определить значение Державина как поэта, должно обратить внимание на его собственный взгляд на поэзию и поэта. В артистической душе Державина пребывало глубокое предчувствие великости искусства и достоинства художника. Это доказывается многими истинно вдохновенными местами в его произведениях и даже превосходными отдельными стихотворениями. Мы непременно должны указать на них, как на факты для суждения о Державине, как поэте. В оде «Любителю художеств», неудачной и даже странной в целом, внимание мыслящего читателя не может не остановиться на следующих стихах:

Боги взор свой отвращаютОт не любящего муз;Фурии ему влагаютВ сердце черство грубый вкус,Жажду злата и сребра.Враг он общего добра!Ни слеза вдовиц не тронет,Ни сирот несчастных стон:Пусть в крови вселенна тонет,Был бы счастлив только он;Больше б собрал серебра.Враг он общего добра!Напротив того, взираютБоги на любимца муз;Сердце нежное влагаютИ изящный, нежный вкус:Всем душа его щедра.Друг он общего добра!

Если б эти стихи прозаичностию и шероховатостию выражения не поражали нашего вкуса, избалованного изяществом новейшей поэзии, их можно было бы принять за перевод из какой-нибудь пьесы Шиллера в древнем вкусе. Сознание высокого своего призвания Державин выразил особенно в трех пьесах. Странная и невыдержанная в целом пьеса «Лебедь» есть как бы прелюдия к превосходному стихотворению «Памятник»:

Необычайным я пареньемОт тленна мира отделюсь,С душой бессмертною и пеньем,Как лебедь, в воздух поднимусь.В двояком образе нетленный, Не задержусь в вратах мытарств;Над завистью превознесенный,Оставлю под собой блеск царств.Да, так! хоть родом я не славен;Но, будучи любимец муз,Другим вельможам я не равен И самой смертью предпочтусь.Не заключит меня гробница,Средь звезд не превращусь я в прах,Но, будто некая певица,С небес раздамся в голосах.

Затем поэт воображает, что его стан обтягивает пернатая кожа, на груди является пух, а спина становится крылата и что он лоснится лебяжьею белизною; в виде лебедя парит он над Россиею, и все племена, населяющие ее, указывают на него и говорят:

«Вот тот летит, что, строя лиру,Языком сердца говорилИ, проповедуя мир миру,Себя всех счастьем веселил!»

Мысль изысканная и неловко выраженная, но последний куплет очень замечателен:

Прочь с пышным, славным погребеньем,Друзья мои! Хор муз, не пой!Супруга! облекись терпеньем!Над мнимым мертвецом не вой!

«Памятник» так хорошо известен всем, что нет нужды выписывать его. Хотя мысль этого превосходного стихотворения взята Державиным у Горация, но он умел выразить в такой оригинальной, одному ему свойственной форме, так хорошо применить ее к себе, что честь этой мысли так же принадлежит ему, как и Горацию. Пушкин по-своему воспользовался, по примеру Державина, применением к себе этой мысли, в собственной оригинальной форме. В стихотворении того и другого поэта резко обозначился характер двух эпох, которым принадлежат они: Державин говорит о бессмертии в общих чертах, о бессмертии книжном; Пушкин говорит о своем памятнике: «К нему не зарастет народная тропа» и этим стихом олицетворяет ту живую славу для поэта, которой возможность настала только с его времени.

Не менее «Памятника» замечательно стихотворное посвящение Державина Екатерине II собрания своих сочинений: оно дышит и благоговейною любовию поэта к великой монархине, и пророческим сознанием своего поэтического достоинства:

Что смелая рука поэзии писала,Как Бога, истину Фелицу во плотиИ добродетели твои изображала,Дерзаю к твоему престолу принести,Не по достоинству изящнейшего слога,Но по усердию к тебе души моей.Как жертву чистую, возженную для Бога,Прими с небесною улыбкою твоей,Прими и освяти твоим благоволеньемИ музе будь моей подпорой и щитом,Как мне была и есть ты от клевет спасеньем.Да, веселясь, она и с бодрственным челомПройдет сквозь тьму времен и станет средь потомков,Суда их не страшась, твои хвалы вещать;И алчный червь когда, меж гробовых обломков,Оставший будет прах костей моих глодать:Забудется во мне последний род Багрима,Мой вросший в землю дом никто не посетит;Но лира коль моя в пыли где будет зримаИ древних струн ее где голос прозвенит,Под именем твоим громка она пребудет;Ты славою – твоим я эхом буду жить.Героев и певцов вселенна не забудет;В могиле буду я, но буду говорить.