Последняя песнь

Перевод Т. Спендиаровой

Где жизнь есть, там и горе есть, И снадобье от горя есть, — Моих же бед не перечесть, Я в черный день рожден на свет. Где яр есть, там и радость есть, Приют в любимом сердце есть, — Моим же грезам не расцвесть, Моей любви приюта нет. Заря согрела наш порог: «Открой мне дверь, голубка-мать, Твой сын от горя изнемог, Ах, поспеши его обнять!» 1895–1917 Манташ

290. Абул Ала Маари

Касыда в 7 сурах

Перевод В. Брюсова

Вступление

Абул Ала Маари, Поэт знаменитый Багдада, Про́жил три раза десять лет в великолепном граде калифов, Прожил в усладах и в славе; У вельмож и богатых садился за стол, С учеными и с мудрецами вступал в разговор, Друзей любил и изведал, В землях разных народов бывал; смотря, наблюдал и людей и законы, — И его проницательный дух постиг человека, постиг и глубоко возненавидел. И так как он не имел ни жены, ни детей, Нищим он роздал богатство, Собрал караван из верблюдов, взял несколько старых, испытанных слуг, Взял припасы в дорогу и ночью, когда Под сладострастные шелесты пальм в сон погрузился Багдад на берегах, кипарисами убранных, Тигра, Тайно из города вышел.

Сура 1

И караван Абул Алы, как ручей, что, журча, бежит средь песков, В дремотной ночи неспешно шагал, со звяканьем нежным больших бубенцов. Размеренным шагом путь совершал ночной караван, виясь как змея, И звон сладкозвучный лился, затоплял погруженные в сон немые поля. Облелеянный негой, в дремоте Багдад был истомой объят райски-пламенных грез, В гелистанах газели пел соловей: песни сладкие страсти пел сладко до слез. Водометы смеялись, роняя вокруг адамантовый смех, ясный смех без конца; Благовонных лобзаний лился фимиам от кристальных киосков в преддверьях дворца. Ароматом гвоздики рассказывал ветр сказки древних времен, сказки Шехерезад; Кипарисы и пальмы в изнеженном сне у старой дороги качались в ряд. И караван, виясь как змея, назад не глядел, звенел дальше во мглу, Неизведанный путь неисчетностью чар манил и ласкал Абул Алу. И другой караван — бриллиантовых звезд — свой путь совершал по небесным путям, И торжественно-ясный, божественный звон звенел в беспредельных просторах и там. Был полон весь мир, очарован во сне беспредельным напевом, перезвоном с небес, И душой ненасытной Абул Маари неумолчным внимал перезвонам с небес. «Иди, всё иди ты, мой караван! шагай всё вперед, остановок нам нет!» Так в душе сам с собой говорил с тоской Абул Маари, великий поэт. «В пустыню веди, к безлюдным краям, свободным, святым, в изумрудную даль, К солнцу стремись, торопись! будет мне в сердце солнца спалить свое сердце не жаль! Вам „прости“ не скажу я, могила отца, материнская люлька под кровлей родной, С былым мое сердце в ссоре навек: с тобой, отчий дом! память детства, с тобой! Когда-то любил я сердечно друзей, и далеких и близких, не всех ли людей, Но стала любовь ядовитой змеей и огненной мучит отравой своей! Я всё ненавижу, что прежде любил, что в душах людских мой взор подсмотрел: Тысячу зол я в людях обрел — отвратных и черных, позорных дел! Но тысячу первым гнушаюсь я злом — лицемерием гнусным, что хуже всех зол, Я бегу от него, ибо красит оно человеческий лик в святой ореол. Язык человека! души его ад в покров убираешь ты, в сотню прикрас, В лазурный намет, в поцелуй, в аромат, — но правдивое слово сказал ли хоть раз? Язык человека! Отравленный дрот! Мед струя, ты мне сердце пробил, как стрела. В сердце умерло небо любви и надежд, и, как солнце заходит, в нем вера зашла. В пустыню иди ты, мой караван! в безлюдный, и в дикий, и в знойный край! Под грозной стеной медно-рыжих скал там сделай привал, меж зверей отдыхай! Где гнезда ехидн, разобью свой шатер! разобью свой шатер, где спит скорпион! Вдали от людей будет в тысячу раз безопасней, покойней, прекрасней мой сон! Безопасней, чем в дни, когда я преклонял главу утомленно другу на грудь, Ах, другу на грудь, под которой всегда разверстая бездна готова сглотнуть. Доколе Синая седую главу суровое солнце будет палить И желтые груды в пустыне нагой, как волны морей, волноваться и бить, — Я не захочу увидеть людей, друзей былых и кровных родных, Я не захочу услышать о них, об их делах, ничтожных и злых!» В последний раз Абул Маари, обратясь, на Багдад уснувший взглянул, Свой морщинистый лоб с отвращеньем отвел и к шее верблюда любовно прильнул, Со сладостной лаской поэт целовал горячим лобзаньем верблюда в глаза, И одна за другой палящей росой по ресницам поэта стекала слеза. Со звяканьем нежным, качаясь в песках, спокойно, размерно шагал караван, По пустыне вперед совершал свой поход к голубым берегам неизведанных стран.

Сура 2

И тот караван, виясь как змея, меж пальм горделивых свой путь совершал. И песок поднимал, песка караван, и ветер игривый ту пыль развевал. «Вперед, караван! что кинули мы, чтоб глядеть, сожалея, на жизнь прошлых лет?» Так в душе сам с собой говорил с тоской Абул Маари, великий поэт. «Что за нами осталось, о мой караван! чтоб вернуться назад, в отчизну свою? Покинули мы друзей и жену? богатство и славу, родных и семью? Покинули мы людей и народ? закон, справедливость, отчизну, права? Иди и не медли! покинули мы лишь оковы и цепи, обман и слова! Ах! женщина что? кровожадный паук, коварный и лживый, тщеславье без дна, Что любит лишь хлеб твой; и, яд в поцелуй вливая, другому она продана! На ветхой ладье лучше в море плыви, чем женщине, клятве преступной, поверь: Устами ее Иблис говорит! о блудница, в красивом обличии зверь! О лилии чистой, лучистой звезде ты мечтал, ты желал спать под светлым крылом, Ждал, что будет она бальзамом для ран, над страдающей жизнью сияющим сном,— Ты грезил о песне, как песнь родника, что влечет и поет в голубых берегах. Жаждал сладостных слез на небесной груди, бессмертной росы на прелестных очах! Но жаждущим душам женщин любовь только горечь сулит, как морская вода. В сладострастном томленье ты тело лобзал, не насыщен и с новым желаньем всегда! О бесстыдное тело женщин! змея! преступленья и зла сатанинский сосуд! Упоения горьки, палящие плоть, и на солнце души они тучу несут! Ненавижу любовь, этот буйный прибой обжигающих больно, палящих пучин, Этот сладостный яд, опьяняются чем и жалостный раб, и царь-властелин! Ненавижу любовь, что жестока, как смерть, что рождает повсюду зло без узды, Неисчерпаемый ключ, что струит на весь мир постыдную тину вместо воды! Ненавижу я женщин, лобзания их, гнушаюсь коварств, оскверняющих нег, От порочного ложа ласки бегу и родильницы одр проклинаю навек! Вас, жестокие роды и боли, кляну! порождаете вы стаю хищных випер, Что, клубяся, шипят и друг друга язвят, чадной страстью сквернят звезды выспренных сфер! Тот бесчестен, себя превратил кто в отца, из блаженного сна вызвал новый росток, В жизни сей стебелек на страданья обрек и над ним бытия геенну зажег! „Согрешил мой отец в былом предо мной, но я ни пред кем греха не свершил!“ Напишите так на могиле моей, если мне суждено ведать радость могил. Доколе вокруг изумрудных брегов Геджаса гремит прибоя удар — Желать я не буду женской любви, искать я не стану обманчивых чар. Скорей возжелаю терновник ласкать, его куст целовать, что дик и колюч. Скорей на скалу главу положу, ланитой прильну на камень горюч!» И караван, стозвучно звеня, свой путь продолжал, виясь как змея, Спокойно и стройно к пустыне нагой он шел всё вперед в золотые поля. Казалось, рыдали в ночи бубенцы и звонкие слезы по капле лились, Как будто рыдали о том, что в былом любил Маари, и твердили: «Вернись!» Свирели зефиров пели во мгле так сладко, нежней, чем напевы шарги, Про раны любви, про тоскливую скорбь, про тихие сны и мечтанья тоски. Были сумрачны думы Абул Алы, и грусть его снов — без конца, без границ, Как путь, что угрюмо тянулся средь мглы, вился меж песков без конца, без границ. В душе тосковал Абул Маари, безнадежной тоской было сердце полно, К созвездиям нежным он взор устремлял, с безбрежным путем сливаясь в одно, Но назад не глядел на пройденный путь, и душа не горела забытым былым, Отвечать не хотел на приветы других и приветов не слал караванам другим.