КНИГА ВТОРАЯ. ЗАМОК

Охота с борзыми на косого. — Гость в замке. — Последний из дворовых Горешки рассказывает историю последнего Горешки. — В саду. — Девушка на огуречной грядке. — Завтрак. — Случай с пани Телименой в Петербурге. — Новая вспышка спора о Куцем н Соколе. — Вмешательство Робака. — Речь Войского. — Пари. — По грибы.

Кто не запомнит лет, когда в полях весною Бродил он юношей с двустволкой за спиною? Препятствий никаких в дороге не встречалось, Чужая от своей межа не отличалась! Охотник на Литве — корабль в открытом море, Куда глаза глядят, несется на просторе. Порою в небеса глядит пытливым оком, Читает в облаках, под стать иным пророкам. Порою и земле он задает вопросы И слушает ее ответ многоголосый. Чу! Дернул коростель, искать его напрасно, Как щука в Немане, он в зелени атласной! Там колокольчиком весенним льются песни, А жаворонка нет, он скрылся в поднебесье. Воробышков вспугнул орлиный клекот грозный, Пугает так царей комета в выси звездной. Вон ястреб в синеве повис настороженный, Дрожа, как мотылек, булавкою пронзенный; Едва завидит он добычу острым взором, Как тотчас на нее метнется метеором. Когда ж, о господи, из горького изгнанья Домой вернемся мы, забыв края скитанья, Ударим конницей на зайца и лисицу И дружно выступим с пехотою на птицу! Домашние счета заменят нам газеты, А косы и серпы — клинки и пистолеты. Рассветные лучи, упав на стрехи, снова Сквозь щели пробрались и в ригу Соплицова; На духовитое рассыпанное сено, Где летом молодежь спала обыкновенно; Полоски золота, в глухую темь проема, Как ленты из косы, струились невесомо. И солнышко лучом по лицам проводило, Как девушка цветком любимого будила. Чирикать воробьи пустились на рассвете; Загоготал гусак, за ним другой и третий, Тут утки крякнули, наскучивши молчаньем, Скотина тотчас же отозвалась мычаньем. Все в доме поднялись, но крепко спал Тадеуш, Он после ужина взволнован был, и где уж Забыться сном ему! И петухи пропели, А он все вертится на скомканной постели. Вдруг в сене, как в волнах глубоких, утонул он, Спал до тех пор, пока в лицо ему не дунул Холодный ветерок. Взглянул, обеспокоясь, А это ксендз вошел, в руке сжимая пояс. «Surge, риег!»[133] — сказал и, точно для острастки, Взмахнул он поясом с угрозой, полной ласки. А во дворе уже охотники толпятся, Выводят лошадей, галдят и суетятся, Повозки катятся, все делается споро, Отозвалась труба, и выпущена свора. Завидев лошадей, псарей и доезжачих, Борзые прыгают на радостях собачьих, Визжат и мечутся, — что делается с псами! Бегут и головы суют в ошейник сами! Должна удачной быть веселая охота, Дал Подкоморий знак — пора и за ворота. Один вслед за другим помчались вереницей, И длинный ряд в пути длиннее стал сторицей. Асессор и Юрист в средине едут оба, В сердцах завистливых еще бушует злоба, Но с видом рыцарей они, как люди чести, Всю злобу затая, неспешно едут вместе. Асессор Сокола ведет, как фаворита, А Куцего Юрист спокойно, деловито. Коляски позади, а сбоку кавалькада — Гарцует молодежь, покрасоваться рада. Ксендз Робак мерял двор широкими шагами, Молился набожно, а сам искал глазами Тадеуша; найдя, невольно усмехнулся И поманил его — Тадеуш встрепенулся, Ксендз пальцем погрозил Тадеушу сурово, Но на вопрос — за что? — не отвечал ни слова. Напрасно юноша расспрашивал с волненьем, Не удостоил ксендз пытливца объясненьем. Молитвы прочитав, накрылся капюшоном, И юноша ни с чем отъехал к приглашенным. В тот миг охотники борзых попридержали, На месте замерли, покрепче сворки сжали, И каждый призывал к молчанию другого, Уставясь на Судью; тот увидал косого, На камень поднялся и прочим с возвышенья Движением руки давал распоряженья. Немая тишина царила в поле чистом, И дожидались все Асессора с Юристом. Тадеуш обогнал соперников и разом К Соплице подскакал, ища косого глазом; Но серого никак не сыщешь в сером поле, Среди камней русак укроется тем боле. На зайца указал Тадеушу Соплица, Косой приник к земле, боясь пошевелиться; Как зачарованный, предчувствием терзаем, Глазами красными глядел русак в глаза им; Застыл в отчаянье с остекленелым взглядом, Казался мертвым он, как мертвый камень рядом. Пыль по полю летит, клубится тучей рыжей, То Куцый с Соколом, они все ближе, ближе… Но тут Нотариус с Асессором вступили И с криками: «Ату!» — исчезли в клубах пыли. Пока погоня шла, невдалеке от лога Вдруг показался Граф, он опоздал немного. Неаккуратностью прославился в округе, Хоть были у него «всегда виновны слуги». Проспал он и теперь. К охотникам, веселый, Галопом поскакал, пустив по ветру полы. На Графе был сюртук, необычайно длинный, И слуги ехали за ним рысцою чинной, В похожих на грибы шапчонках, и в ботфортах, В обтянутых штанах, и в куртках не потертых. Граф наряжал их так согласно новой моде 11 звал жокеями в домашнем обиходе. Влетели всадники стремглав на луг зеленый, Увидел замок Граф и замер, изумленный. Не верил сам себе, что тот же замок это, Так изменился он от солнечного света. Граф не сводил с него восторженного взгляда: Рассыпались лучи по контурам фасада, Во мглистом воздухе казалась башня выше, Блестела золотом простая жесть на крыше. От солнечных лучей, струящихся потоком, Играла радуга в разбитых стеклах окон. Руины белые под пеленой тумана Казались новыми, без трещин, без изъяна. Далекой травли гул встревожил гул зеленый И в замке отдался, стократно повторенный. Казалось, замок был отстроен, обитаем, Шумели люди в нем и вторили рога им. Все Графу нравилось, что было необычным, Необычайное считал он романтичным. Граф величал себя романтиком; пожалуй, И в самом деле был чудак он или шалый: На травле отставал и ввысь глядел тоскливо, Как смотрит кот на птиц, кружащихся над ивой. Без пса и без ружья, как беглый рекрут, в чаще Слонялся и сидел над речкою журчащей, Он на воду глядел, не шевелясь, часами, Как цапля, что пожрать готова рыб глазами. Шляхетство местное но всем углам шепталось: «У Графа в голове, мол, не хватает малость». Но чтили все его за щедрость, древность рода, За то, что никогда не обижал народа, Со всеми был учтив. В порыве вдохновенья Помчался к замку Граф, не медля ни мгновенья. Достал он карандаш с бумагой из кармана И принялся чертить на ней наброски рьяно; Вот, голову подняв, окинул поле взглядом, Другого знатока увидел тут же, рядом. Глядел на замок он, в карманы сунув руки, Как будто камни счесть задумал жрец науки. Граф, опознав его, окликнул, но Гервазий Не сразу услыхал, в таком он был экстазе! Последний из дворян Горешки, он когда-то Нес службу верную у гордого магната, Старик уже седой, но все еще здоровый, Лицо угрюмое, в морщинах лоб суровый. Он был весельчаком, однако после боя, В котором пан погиб, не тешился гульбою. Не слышал от него с тех пор никто ни шуток, Ни смеха громкого, ни складных прибауток, Старик не посещал ни свадеб, ни гулянок, И стойкости его дивился весь застянок. В ливрею папскую рядился он доселе, Но галуны на ней поблекли, пожелтели, А некогда они казались золотыми! Расшитые гербы пестрели рядом с ними, Шелками вышиты Горешков Козероги (Зван Козерогом был и шляхтич длинноногий). «Монанку» звал он всех и прозван был «Монанку», А за рубцы — Рубцом прослыл он по застянку (Они всю лысину его избороздили). Звался Рубакой он, а герб его забыли. И Ключником себя Рубака звал недаром, Служил он ключником у пана в замке старом, Ключи за поясом носил он и поныне На шелковом шнуре с узлом посередине. Хоть замок без замков и все открыто настежь, Он где-то дверь нашел — и привалило счастье ж! Ее исправил сам, приладил без помехи И, открывая дверь, не знал другой утехи. Здесь, в комнате пустой, ютился он под кровом, Хотя у Графа жить мог и на всем готовом, Но замок был ему от всех скорбей лекарство, Гервазий за него не отдал бы и царства. Вот шапку с головы сорвал Гервазий в спешке, Склонился низко он пред родичем Горешки, И лысина его, иссеченная сталью, Светилась далеко. Старик вздохнул с печалью, Погладил лысину и вновь склонился низко, Растроганно твердя: «Мопанку! Мой паниско! Прости, вельможный пан, мне смелость обращенья, Привычка такова, в том нет не уваженья, «Мопанку» говорить привыкли все Горешки, И в этом не было ни капельки насмешки! Мопанку, правда ли, что вздумал ты скупиться, Не тратиться на суд и уступить Соплице? Не верю я, хотя молва прошла плохая». На замок он глядел и говорил, вздыхая. «Дивиться нечему! Ведь замок-то наследный Не стоит ничего, а шляхтич надоедный Уперся, знает он, что смертной муки хуже Сутяжничество мне, я и сложил оружье. Приму условия, какие суд предложит».— «Как? Мир с Соплицами? Да быть того не может! Мир и Соплицы… Мир? — Гервазий так скривился, Как будто этими словами подавился.— Соплице уступить? Нет! Это не годится, В Горешково гнездо не залетит Соплица! Пан Граф, не знаете вы сами, что творите, Но в замке родовом не так заговорите! Слезайте же с коня — и убедитесь сами!» И стремя придержал он с этими словами. Едва взошли они под сумрачные своды, Гервазий речь повел: «Здесь в памятные годы Вельможный пан сидел за дружеской беседой И после сытного, веселого обеда Мирил своих крестьян, шутил, и слушал были, И сам рассказывал, как в старину любили. Так потешался пан, а молодежь, бывало, Скакала по двору верхом и фехтовала». Старик продолжил речь в сенях уже, с порога: «Пол камнем вымощен, камней здесь очень много, Но больше было тут распито бочек винных На сеймах, сеймиках, на панских именинах. Бочонки шляхтичи таскали из подвала На поясах своих. И шляхта пировала. На хорах музыка играла неустанно, Гром трубный заглушал мелодию органа, Гремели здравицы, и громкие виваты Сопровождали их под медные раскаты. «За здравье короля!» — «За здравье королевы!» — «За здравье примаса!» — летело справа, слева. «За здравье шляхты всей, простой и именитой!» Потом: «За здравие всей Речи Посполитой!» — «За братскую любовь!» — Под возгласы такие, Бывало, до зари пьют шляхтичи лихие. А сколько ждет карет и бричек пароконных, Чтоб отвезти домой соседей приглашенных!» В парадных комнатах, в молчанье погруженный, Гервазий взглядывал на своды и колонны, Он видел прошлых лет удачи и невзгоды И, словно говоря: «Прошли, промчались годы!», То головой качал, а то махал рукою И в мыслях горестных не находил покоя. Все дальше шли они, уже в зеркальном зале, Где рамы без зеркал у голых стен стояли, А окна голые зияли пустотою, Балкон напротив был над лесенкой витою, Гервазий сгорбился под гнетом дум тяжелых, Ладонями лицо закрыл, когда ж отвел их, То скорбный взгляд являл отчаянье такое, Что Граф растрогался и дружеской рукою Сжал руку старика, хотя причин печали Совсем не понимал. Тут оба помолчали. Вдруг шляхтич произнес с подъятою десницей: «Нет примирения Горешке и Соплице! В тебе Горешков кровь, ты кровный родич пана По матери своей, по внучке каштеляна! А дед твой, каштелян, был человек известный И дядя Стольника. Род именитый, честный. Узнай историю сородичей почтенных, Что разыгралась здесь, вот в этих самых стенах! Покойный Стольник был в повете первым паном, Гордился он своим сокровищем желанным: Дочь у него была, прекрасная собою, И не было у ней от женихов отбоя. А среди шляхтичей ничтожнейшего рода Соплица Яцек был, по кличке Воевода. Владел заслуженно своею кличкой лестной,— Глава трехсот Соплиц был человек известный, Распоряжался он в повете голосами, А сам гордиться мог лишь саблей да усами И родовой земли еще клочком ничтожным. У пана он бывал, дружил с ясновельможным. Пан угощал его пред сеймиками знатно,— Сторонникам его хотел польстить, понятно. Вот тут-то, как на грех, и обнаглел Соплица, Задумал этот хват с Горешкой породниться, Горешке зятем стать! К нам зачастил без зова И обжился у нас; казалось, все готово, Посватается он; похлебкой чечевичной Однажды встречен был и не пришел вторично. А панна, говорят, и впрямь любила хвата, Но втайне от других страдала дочь магната. То были времена Костюшки. Третье мая Горешко защищал, шляхетство подымая, Конфедератам он хотел помочь, однако Напали москали в тиши ночного мрака. Едва лишь удалось нам запереть ворота, Из пушки выпалить… Солдаты шли без счета, А мы, пан Стольник, я, да удалые парни, Четыре гайдука, да пьяные в поварне, Да пани с пробощом — он был мужчиной дюжим,— Все к окнам бросились немедленно с оружьем. На приступ москали посыпали, как тати, Из ружей десяти мы встретили их — нате! Из окон гайдуки, с балкона мы палили. Лежала тьма кругом, как в сумрачной могиле. Все как по маслу шло, хоть было нас и мало, Но ружей двадцать пять здесь на полу лежало; Пальнем из одного, враз подают другое: Ксендз-пробощ заряжал, не ведая покоя, И пани с панною и девушки старались… Да что там говорить, мы доблестно сражались! Солдаты градом нуль нас осыпали дружно, Стреляли редко мы, но целились как нужно. Три раза у дверей сшибались мы с врагами; По тройке всякий раз летело вверх ногами! Враги в амбар ушли, а во дворе светлело, Развеселился пан — пойдет скорее дело! Кто только голову из-за стены покажет, Он тотчас выстрелит, конечно, не промажет! В траву покатится солдатская фуражка. Куда тут нападать — и так им было тяжко! Увидя в лагере противников смятенье, Горешко сам теперь замыслил нападенье, Распорядился он, довольно улыбнулся И, закричав: «За мной!» — внезапно пошатнулся. Я выстрел услыхал, в груди дыханье сперло… Пан говорить хотел — кровь хлынула из горла… Попала пуля в грудь. Взглянувши на ворота, Он пальцем указать успел мне на кого-то… Соплица! Замер я, от злобы холодея; По росту, но усам я угадал злодея! Он Стольника убил, ружье еще дымилось, Хотел я отомстить немедля, ваша милость! И я прицелился, стоял он недвижимо… Два раза выстрелил и оба раза — мимо! На мушку взять его отчаянье мешало. На пана глянул я, его уже не стало». Гервазий зарыдал, лишь вспомнил о потере, И дальше продолжал: «Враги ломились в двери, А я был сам не свой… Погиб мой пан, опора… Не мог я дать врагам достойного отпора. На счастье, подоспел на помощь Парфянович, Мицкевичей лихих привел из Горбатович, Бойцы как на подбор и, как один, все вместе — Противники Соплиц, мечтавшие о мести. Так славный пан погиб, благочестивый, бравый, В роду которого и кресла и булавы! Он был отцом крестьян и шляхте кровным братом, Но сына не было, чтоб счеты свесть с проклятым! Я был его слугой, и обмакнул я в рану Свой беспощадный меч; известен Ножик пану: Прошла молва о нем, он оказал услуги На сеймах, сеймиках, как ведомо округе. И вот я поклялся Соплицам мстить сторицей, Пока о спины их клинок не зазубрится! Двоих убил в бою, двоих прикончил в драке, А пятого спалил в сарае, знает всякий, Он спекся, как пескарь, при удалом наезде. Соплицам всем воздал достойное возмездье, Всем уши отрубил! Один лишь в целом свете Соплица уцелел. Живет у нас в повете — Брат Яцека родной, брат подлого нахала Доселе здравствует. Ему и горя мало! Вкруг замка Стольника шумит его пшеница, И в должности судьи панует пан Соплица! Уступишь замок ты, чтобы злодея ноги Кровь пана моего топтали на пороге? Пока Гервазий жив и палец хоть единый Он может положить на Ножик перочинный, Висящий на стене, над стариковским ложем, До той поры Судье мы уступить не можем!» Граф отвечал ему с восторгом вдохновенным: «Недаром так меня тянуло к этим стенам! Хотя не говорил никто мне из соседей, Что этот замок был игралищем трагедий! Мы отберем его, я не потатчик кражам, Дворецким будешь ты, фамильной чести стражем! Ты взволновал меня! Чего б я только не дал, Чтоб этот же рассказ ты ночью мне поведал. Накинув темный плащ, я сел бы на руинах, А ты бы речь повел об ужасах старинных. Увы! Нет у тебя рассказчика призванья! Слыхал я много раз подобные преданья О злодеяниях, убийствах, об изменах… Легенды страшные хранятся в древних стенах! Шотландские дворцы, германские поместья И замки Англии — все вопиют о мести! Из рода в род идут убийства роковые, Но в Польше слышу я подобное впервые. Недаром и во мне Горешков кровь струится, От мщенья моего не скроется Соплица! Немедля с ним порву! Кипит в душе отвага! Не суд рассудит нас, а пуля или шпага! Так честь велит, а я не стану спорить с роком!» Гервазий слушал все в раздумий глубоком. Из замка вышел Граф, взглянул он на ворота И на коня вскочил, вздыхая отчего-то. Над монологом он хотел поставить точку: «Жаль! Одинок Судья… Влюбился бы я в дочку И, в сердце затая жестокие мученья, Боролся б и страдал, не победив влеченья! Рассказ бы выиграл от затаенной страсти: Тут — ненависть и месть, а там — любовь и счастье!» Так размечтавшись, Граф коня ударил шпорой И ловчих увидал невдалеке от бора, А Граф был истинным любителем охоты… Едва завидел их, отбросил все заботы, Ворота миновал и парники с рассадой, Но задержал коня пред низенькой оградой Садовой. Яблони за ней росли рядами И осеняли луг. Над пестрыми грядами Склоняя лысины, кочны толпились густо, О судьбах овощей задумалась капуста. Кудрявую морковь горох оплел стручками, Уставясь на нее зелеными зрачками. Султаном золотым кичилась кукуруза; Арбуз на солнце грел раздувшееся пузо, За дыней плеть ползла, и развалились дыни На грядке бураков, как гостьи, — посредине. Где провела межа границы ровным грядкам, Шеренги конопли следили за порядком. Похожа конопля на кипарис зеленый, И запах и листва ей служат обороной; Ужу не выбраться из гущи конопляной, И одуреть червям в ее листве духмяной. Поодаль мотыльки на стебли мака сели, Расправив крылышки, которые блестели, Как будто вкраплены в них самоцветы были, Как жар горевшие от изумрудной пыли,— А это мак пестрел, кивая с грядок полных, И, как луна средь звезд, в кругу цветов подсолнух, Стоявший целый день на солнечном припеке, За солнцем лик вращал, большой и круглощекий. В сторонке от кустов, у самого забора, Темнели огурцы, разросшиеся споро, Стелились по земле и закрывали грядки Узорною листвой, растущей в беспорядке. По грядкам девушка легонечко ступала, В густой траве она, казалось, утопала, Спускаясь с темных гряд, не шла она, а точно Плыла в волнах травы, ныряя в ней нарочно. Была в соломенной нарядной шляпке панна, Две ленты розовых взвивались неустанно, И выбивалась прядь волос нежнее шелка, Покачивалась в такт плетеная кошелка. Склонялась девушка и выпрямлялась гибко; Как будто девочка, что гонится за рыбкой, Играет с ней ногой и ловит ручкой белой, Так к огурцам она склонялась то и дело, Ногою шарила и белою рукою,— Залюбовался Граф картиною такою! Он вздрогнул, услыхав жокеев приближенье, Рукою им махнул: замрите на мгновенье! И, шею вытянув, застыл, как будто длинный Журавль сторожевой пред стаей журавлиной, Что на одной ноге стоит, закрывши око, И камень сжал в другой, боясь уснуть глубоко. Но бернардин вспугнул витающие грезы, Окликнул графа он, и, точно в знак угрозы, Веревку всю в узлах он показал сердито: «Пан хочет огурцов? А вот и огурцы-то! Подальше от греха! Воспользуйтесь советом, Нет овощей про вас на огороде этом!» Ксендз, пальцем погрозив, пошел своей дорогой, Граф призадумался над этой речью строгой. Когда ж он глянул в сад, то никого не встретил, Лишь платье белое в окошечке заметил. Виднелись и следы; где девушка бежала, Трава примятая чуть-чуть еще дрожала, Но успокоилась, точь-в-точь вода речная, Которой ласточка коснулась, пролетая. На зелени густой травы, нежнее шелка, Торчала кверху дном плетеная кошелка, Запуталась она и на волне зеленой Уже без огурцов покачивалась сонно. С уходом девушки все стало тише, глуше, И на дом Граф глядел, настороживши уши. Он все раздумывал, а слуги все молчали. Уединенный дом, что тихим был вначале, Вдруг ожил, зашумел, раздался крик веселый,— Так улей весь гудит, когда вернутся пчелы. А это ловчие домой вернулись с луга, И с завтраком уже забегала прислуга. Вот принесли вино и подают приборы, Под стук ножей уже ведутся разговоры; Мужчины запросто, в охотничьем наряде, С тарелками в руках стоят удобства ради, Пристроились к окну, им и столов не нужно, О ружьях, о борзых заговорили дружно. Уселись за столом Судья и Подкоморий, А панны в уголок забились, смех и горе! Все беспорядочно за раннею закуской, Согласно с модою затейливой, французской. Недавно завелось здесь новшество такое, И уступил Судья, хотя скорбел душою, Тут для мужчин — одни, другие блюда — паннам, Подносы с кофием несут благоуханным Огромные, они расписаны на диво, На них кофейники сияют горделиво, Л возле чашечки саксонского фарфора, И полный сливочник у каждого прибора. Вкуснее кофия, чем в Польше, не найдете! В зажиточных домах напиток сей в почете. За варкою следит особая кухарка, По праву женщина зовется кофеварка! У каждой свой секрет и зерен есть избыток, Попробуй кто другой сварить такой напиток! Густой, как старый мед, и, словно уголь, черный, Что варится у нас искусницей проворной. Без сливок кофий плох, и в этом нет секрета! Прислужница идет в молочную с рассвета, Расставит загодя молочную посуду И сливки свежие снимает отовсюду, Чтоб вздулась пеночка, не вышло бы оплошки, Для каждой чашечки берет она две ложки. Но дамы, кофий пить привыкшие в постели, За завтраком его уже не захотели. Сметаной забелив дымящееся пиво, Напиток с творогом приготовляют живо. Закуска для мужчин была совсем иною — Язык, копченый гусь и сало с ветчиною, Домашним способом коптят их самым лучшим — На можжевеловом густом дыму пахучем. В конце же зразами гостей обносят слуги,— Судья прославился как хлебосол в округе. Две группы в комнатах образовались вскоре, Забылись старики в серьезном разговоре: Речь о хозяйстве шла и об указах тоже, Указы что ни день то становились строже. Пан Подкоморий вел и о войне беседу И о политике рассказывал соседу. А дочка Войского его супруге старой Гадала в уголке, надевши окуляры. В соседней комнате о травле разговоры — Сегодня обошлись без криков и без ссоры. Ведь лучшие стрелки, ораторы повета, Сидят, насупившись, честь каждого задета! Юрист с Асессором травили зайца вместе, Трудились хорошо, но не добились чести: Они доверили своим борзым косого, А заяц скрылся вдруг средь поля ярового. Борзые русаком спешили поживиться, Но доезжачих тут остановил Соплица — Он не дал вытоптать крестьянского посева, Пришлось послушаться (хотя и не без гнева), А вот теперь сиди, да и гадай, терзаясь: Которой из борзых попался в лапы заяц! Обеим, может быть? То так, то этак судят, И спорам двух сторон, кажись, конца не будет. На Войского нашел угрюмый стих молчанья, Лишь стенам уделял он все свое вниманье, Как будто бы ему охота надоела И в голову взбрело совсем иное дело. Старик задумался и мухобойкой глух© Как хлопнет по стене — убита сразу муха! А на пороге, здесь, Тадеуш вместе с пани Вдали от общества устроили свиданье, Хоть разговор их был неинтересен свету, О чем-то горячо шептались по секрету, Тут юноша узнал, что тетушка богата И что в Судье она привыкла видеть брата,  Но, если говорить по правде, откровенно, Сродни ль племянник ей — не знает Телимена. Сестрой Судьи ее родители прозвали, Но кровное родство меж ними есть едва ли! Намного старше он. Жила она в столице И услужить могла десятки раз Соплице, Приобрела за то его расположенье, Судья зовет ее сестрой в знак уваженья! По дружбе с ним она на это согласилась, От этих слов гора с плеч юноши свалилась: Серьезный разговор, хотя и очень краткий, Сомненья прояснил и разрешил загадки. Дразня Асессора, Нотариус лукавил: «Я говорил вчера, охота против правил! Не будет толка в ней: для травли рановато, Ведь рожь крестьянская еще не всюду сжата, Не убрана еще и панская пшеница. Поэтому и Граф не пожелал явиться. Граф истинный знаток охотничьего дела И в знании его поспорит с нами смело! Он рос в чужих краях, видал людей без счету И варварством зовет литовскую охоту. Охотятся у нас, как и во время оно, Не соблюдают здесь ни правил, ни закона; Границ и полос мы совсем не уважаем И по чужой земле свободно разъезжаем. Запретов никаких охотники не знают, Бесстыдно бьют лисиц, когда они линяют! И не дают стрелки уйти зайчихам котным,— Натравливают псов расправиться с животным! Дичь переводится! У москалей найдете Цивилизацию — законы об охоте! Там для охотников указы есть царевы, И нарушителей ждет приговор суровый». Батистовым платком обмахивая плечи, Сказала тетушка вдобавок к этой речи: «Клянусь я маменькой! Все правда, что ни слово! Россию знаю я, и это мне не ново! Я повторяю вам, хоть верить вы не склонны, Достойны похвалы там строгие законы! О Петербурге я до сей поры жалею, Воспоминания, что может быть милее? А город! Кто-нибудь из вас бывал в столице? План в столике моем до сей поры хранится! Там летом высший свет всегда живет на даче, Конечно, во дворцах, а где ж еще иначе? Жила я во дворце, он был на возвышенье, Насыпанном людьми, красиво — восхищенье! Красавица Нева поблизости струится… Ландшафт прелестен был! План в столике хранится! Но на мою беду, соседний домик вскоре Чиновник мелкий снял, охотник, просто горе! Держал он и борзых. Я натерпелась бедствий! Жить рядом с псарнею, с чиновником в соседстве! Бывало, с книжкою брожу в аллеях сада, Сияньем месяца полюбоваться рада,— Борзая тут как тут! Бежит, хвостом виляя, Ушами шевелит, видать, собака злая! Пугалась я не раз, и сердце билось, точно Предчувствуя беду, все вышло как нарочно! Однажды вывожу гулять свою болонку, Борзая бросилась за песиком вдогонку, Разорвала его у ног моих на части! Дар князя Сукина! Болонка белой масти! Собачка резвая, живая, словно птица… Есть у меня портрет, он в столике хранится. Погибла, бедная! Я от большой печали Упала в обморок, тиски мне сердце сжали… И хуже было бы, но, в лекарстве искусен, Явился к нам Кирилл Гаврилыч Козодусин. Тот егермейстер был с отзывчивой душою И захотел смягчить отчаянье большое. Велел он притащить за шиворот чинушу; Со страха негодяй едва не отдал душу! «Как ты осмелился под самым царским носом Лань котную травить?» Ну, оглушил вопросом! Чиновник побледнел, в ответ лепечет что-то; Мол, им пока еще не начата охота, Мол, смеет доложить, едва на то дерзая: Болонку, а не лань разорвала борзая! «Как… Возражаешь мне? Мне, царскому вельможе! Еще и лжешь в лицо! На что это похоже? Да знаешь ли, кто я? Придворный егермейстер! Пускай рассудит нас тотчас же полицмейстер!» Когда явился тот, защитник мой умело Сам рассказал ему о том, как было дело: «Вот эту лань зовет собакой дурачина, Скажи по совести, что это за дичина?» А тот, как водится, все понял с полуслова, За дерзость чудака он осудил сурово, Советовал ему по-дружески, однако, Признать свою вину рачительный служака. Вельможе по сердцу пришлось его решенье, Он обещал царя просить о снисхожденье. Борзых повесили, чиновник в каталажке Неделю отсидел, — царь не дает поблажки! Мы посмеялись всласть над выдумкою славной И рассмешили свет историей забавной; Над егермейстерским сужденьем о болонке Смеялся государь, а он ценитель тонкий!» Судья и бернардин, готовясь к жаркой схватке, Открыли козыри и набирали взятки. Соплица козырь взял — ну, ксендз, пиши пропало! Однако же рассказ увлек Судью сначала, Он не откозырял, а только поднял руку И Робака обрек на медленную муку; Дослушав до конца, не возвращался к картам. «Пусть не нахвалятся, — воскликнул он с азартом, Порядком москалей и просвещеньем немцев; Пускай поучатся теперь у иноземцев Охоте на зверей немудрые поляки И стражников зовут, заслышав лай собаки, Пускай хватают пса с нехитрою добычей,— Мы ж на Литве блюдем былых времен обычай! Зверья достаточно для нас и для соседства, Не станем следствия чинить в кругу шляхетства. Богаты хлебом мы, не объедят борзые, Хотя и забегут в чужие яровые. Не тронь крестьянских нив! — они лишь под запретом!» Вмещался эконом: «Могу сказать об этом: И для крестьянина невелика потеря, Пан платит дорого за этакого зверя! За десять колосков мой щедрый паи, бывало, Копною плачивал, и то казалось мало! Он талер прибавлял. От щедрости подобной Крестьяне портятся, я расскажу подробней…» Но дальше продолжать не дали эконому. Шумело общество, и каждый по-иному Доказывал свое; посыпались остроты, Но вскоре спор прервал смешки и анекдоты. Тадеуша вдвоем с прекрасной Телпменой, На радость парочке, забыли несомненно. В восторге юноша был от любезной пани, Одной ей уделял он все свое вниманье. Беседа их велась все тише, замирая… Тадеуш, точно слов ее не разбирая, Склонился близко к ней и вдруг, лишась покоя, Тепло щеки ее почувствовал щекою. Глазами он вбирал очей очарованье, Дыханье затая, впивал ее дыханье. Вдруг муха меж их уст, а вслед за мухой бойкой Пан Войский тотчас же ударил мухобойкой. Обилье мух в Литве, особые меж ними Слывут шляхетскими, по праву носят имя. Шляхтянка черная, черны все мухи в мире, Но эта покрупней, и грудь чуть-чуть пошире, А на лету гудит, жужжит протяжно, глухо И паутину рвет — видать, всем мухам муха! Уже запутавшись, три дня с жужжаньем бьется И может с пауком успешно побороться. Все это Войский знал и уверял застянок, Что мухи род ведут от этих вот шляхтянок, Что муха крупная сродни пчелиной матке, Что с гибелью ее погибнут их остатки. Однако ни плебан, ни экономка пана Ему не верили. По мнению плебана, Не от шляхетских мух шли мухи-невелички! Пан Войский все-таки не оставлял привычки: Бил мухобойкой он по всем шляхетским мухам,— И вдруг такая вот гудит над самым ухом! Ударил Войский — хлоп! Нет, не попал — оплошка! Захлопал вновь и вновь, чуть не разбил окошка… Шляхтянка, одурев, из комнаты метнулась, Но подле выхода на парочку наткнулась И меж их лицами с жужжаньем пролетела, Гречеха хлопнул вслед, — не забывал он дела,— И отшатнулись вдруг две головы пугливо, Как будто надвое расколотая ива. Врасплох застигнуты, как робкие воришки, О притолоку тут они набили шишки. Никто их не видал, затем что в разговоры, Еще негромкие, хотя кипели споры, Вдруг крики ворвались: бывает так в дубраве, Когда безмолвно ждут лисицу на облаве; Вдали трещат кусты, чуть слышен лай собачий, Но поднял кабана ретивый доезжачий — И зашумело все, залаяли собаки, И содрогнулся лес в прохладном полумраке. Так и с беседою: неторопливо льется, Покуда с «кабаном» теченье не столкнется. «Кабан» — давнишний спор борзятников отменных О качествах борзых, столь необыкновенных. Он краток был, но вмиг нарушил весь порядок, Так много колкостей, обидных слов, нападок Обрушил, что смешал в одно три фазы спора: Гнев, вызов, колкости, дойдет до драки скоро! В другую комнату все бросились толпою, И на порог они нахлынули волною, Тут смыло парочку бушующею кликой. Была та парочка как Янус, бог двуликий. Едва оправились Тадеуш с Телименой, Как смолкли окрики и спор утих мгновенно. Вновь говор слышится, и смех звенит повсюду, Л это ксендз пришел и дал явиться чуду. Был он немолодым, но крепким и плечистым, Услышав жаркий спор Асессора с Юристом, Решил не допустить друзей до рукопашной, Схватив за шиворот борзятников бесстрашно, Так лбами стукнул их, как на святой неделе Яйцом бьют о яйцо, аж искры полетели! Ксендз руки распростер, швырнув обоих сразу, Мгновенье постоял, напрягшись до отказу (Сравниться мог бы он с недвижным обелиском), «Мир вам!» — провозгласил и «Pax, pax, рах vobiscum!» Расхохотались все уже без всякой злобы,— Ведь уважаются духовные особы! Браниться не могли, а после этой пробы Не смели в спор вступать: все рвение пропало, Меж тем достойный ксендз, не возгордись нимало, Триумфа не искал, на спорщиков не цыкнул, Не погрозился им и даже не окликнул, Поправив капюшон, стянул веревку туже И двери затворил. Едва он вышел, тут же Уселись меж сторон Судья и Подкоморий. От размышления очнулся Войский вскоре, И, выступив вперед, он стал перед гостями, Оглядывая всех блестящими глазами, Махнул хлопушкою, как машет ксендз кропилом, На тех, чей разговор шел с наибольшим пылом, И, с важностью подняв ее над головою, Собранью подал знак, как гетман булавою, Призвав к молчанию. Заговорил он строго: «Уймитесь, шляхтичи! Подумайте немного, Не вы ли первые стрелки во всем повете? Да знаете ль, к чему приводят ссоры эти? Вот наша молодежь — надежда и опора, Чья слава прогреметь должна под сенью бора; Но юноши — увы! — не тянутся к охоте, А вы какой пример им нынче подаете? Стыдитесь! На глазах зеленой молодежи Едва не подрались, вот до чего я дожил! Подумали бы вы хоть о моих сединах; Я знал получше вас охотников старинных И, как судья, меж них известен был в округе. Кто равен Рейтану в стрельбе? Скажите, други! Схватиться с кабаном, напасть на след медвежий Всех лучше мог у нас Бялопетрович Ежий! Бил зайца на бегу не раз из пистолета Жегота молодой, кому по силам это? А Тераевич пан? Охотник был великий! Ходил на кабана, бывало, только с пикой! Будревич, не страшась, вступал с медведем в схватку… А спор затеется, тогда мы для порядку, Вернувшись из лесу, как подобает людям, Заклады ставили и доверяли судьям! Огинскому барсук немалых стоил денег, А Неселовскому волчица — деревенек. Вот так же поступить и вам, панове, надо — Решите этот спор при помощи заклада! Слова срываются, а ветер их уносит, Да что там говорить? Язык покоя просит! Пусть полюбовный суд обоих вас рассудит, Никто решения оспаривать не будет. Я упрошу Судью помочь вам в незадаче: Пусть забирается в пшеницу доезжачий, Судья уступит мне, не оттолкнет молений!» С покорной просьбою он сжал Судье колени. «Коня! — вскричал Юрист. — В заклад коня и сбрую! Фамильный перстенек впиши в статью вторую, Его в salarium арбитру дать готов я, Как доказательство, что выполню условья!» Асессор отвечал: «А я поставлю разом Ошейник золотой и мой смычок с алмазом, Работа красотой поспорит с камнем этим! Признаться, я хотел его оставить детям, Ведь я женюсь еще… От князя Радзивилла Достался мне смычок, на травле это было: Сангушко, Мейен, он и я; с их кобелями Я суку выпустил, и, посудите сами, На травле памятной — неслыханное дело! — Шесть русаков загнать она одна сумела! Охотились тогда мы на Куписком поле, Князь соскочил с коня, не мог сдержаться доле, К собаке подскочил и, горячо целуя, Восторженно хвалил чудесную борзую: Три раза по спине хватив ее рукою, Торжественно нарек «Купискою княжною»! Так сам Наполеон в князья вождей возводит По месту подвига, где битва происходит. Но Телимена тут, наскучив шумом свары, Решила погулять, искала только пары. Корзинку захватив, сказала: «Может статься, Панове, в комнатах хотите вы остаться, А я так по грибы! Чего сидеть напрасно?» И, голову покрыв косынкой ярко-красной, Дочь Подкомория взяла с собой, плутовка, И юбку подняла над щиколоткой ловко. Тадеуш поспешил за нею вслед украдкой. Судья доволен был счастливою догадкой, При помощи ее хотел избегнуть спора И крикнул: «По грибы! А кто придет из бора И лучший гриб найдет, тот будет за обедом Прекраснейшей из дам счастливейшим соседом. Когда ж за панною останется победа, Пусть по сердцу себе найдет она соседа». вернуться

133

«Вставай, мальчик!» (лат.)