1830–1831

СНИЛАСЬ ЗИМА[37]

В Дрездене, в 1832 г марта 23, видел я сон, темный и для меня непонятный. Проснувшись, записал его стихами. Теперь, в 1840, переписываю для памяти.

Снилась зима, и по белым сугробам Шли вереницами, словно за гробом; Чудилось, будто идем к Иордану, А в вышине отозвалось нежданно: "Господу слава! Народ, к Иордану!" И впереди меня пара за парой Двигались люди — и малый и старый В белой одежде и цвета печали; Слева шли в черном и свечи держали, Как золотые точеные стрелы; Пламенем долу — и пламя горело. А шедшие в белом Справа цветы проносили, как свечи, Шли без огней и терялись далече; Глянул на лица — знакомых немало, Все как из снега — и страшно мне стало. Кто-то отстал; в пелене погребальной Взгляд засветился — женский, печальный. Выбежал мальчик, догнал меня сзади И заклинает подать Христа ради. Дал ему грош — она два ему тянет, Сколько ни дам — она вдвое достанет; Нас обступают, мы золото мечем, Шарим — кто больше; дарить уже нечем Стыд нестерпимый! "Отдай им обратно, Слышно вокруг. — Пошутили, и ладно!" Мальчик кивает: "Берите, кто жадный". Но повернулся я к той, белорукой, Перекрестила, как перед разлукой. Вспыхнуло солнце и снег озарило, Но не сошел он, а взмыл белокрыло И полетел караваном гусиным И все вокруг стало теплым и синим! Запах Италии хлынул жасмином, Веяло розами над Палатином. И Ева предстала Под белизной своего покрывала, Та, что в Альбано меня чаровала, И среди бабочек, в дымке весенней, Было лицо ее как Вознесенье, Словно в полете, уже неземная, Глянула в озеро, взгляд окуная, И загляделась, не дрогнут ресницы, Смотрит, как будто сама себе снится, И, отраженная той синевою, Трогает розу рукой снеговою. Силюсь шагнуть — и не чувствую тела, Речь на раскрытых губах онемела, Сонное счастье, отрада ночная! Кто о ней скажет и есть ли иная Слаще и слезней? От яви палящей Сон исцеляет, как месяц над чащей… Молча приблизился, взял ее руку, И поглядели мы в очи друг другу И не видал я печальнее взгляда. Молвил: "Сестра моя! Что за отрада Снится во взгляде твоем невеселом Словно иду полутемным костелом!" Оборотилась с улыбкою детской: "Прочит меня за другого отец мой, Но ведь недаром я ласточкой стала Видел бы только, куда я летала! А полечу еще дальше, к восходу, В Немане крыльями вспенивать воду; Встречу друзей твоих — тяжек был хмель их: Все по костелам лежат в подземельях. В гости слетаю к лесам и озерам, Травы спрошу, побеседую с бором: Крепко хранит тебя память лесная. Все, что творил, где бывал, разузнаю". Тихо я слушал — и, полный загадок, Был ее голос понятен и сладок. Слушал — и сам себя видел крылатым И умолял ее взять меня братом. Но защемило от давней тревоги, Что же расскажут лесные дороги. И, вспоминая свой путь легковерный С буйством порывов и пятнами скверны, Знала душа, разрываясь на части, Что недостойна ни неба, ни счастья. И увидал я — летит над водою Белая ласточка с черной ордою: Сосны и липы явились за мною, Ветка за веткой — вина за виною… К небу лицом я проснулся от муки Как у покойника, сложены руки. Сон мой был тихим. И в рани белесой Все еще пахли Италией слезы, Все еще теплили запах жасмина, И гор Албанских, и роз Палатина. К ОДИНОЧЕСТВУ К тебе, одиночество, словно к затонам, Бегу от житейского зноя Упасть и очнуться в холодном, бездонном, Омыться твоей глубиною! И мысли текут, ни конца им, ни краю Как будто с волнами играю, Пока изнуренного, хоть на мгновенье, Меня не поглотит забвенье. Стихия родная! Зачем же я трушу. Лишь только твой холод почувствую жгучий, Зачем тороплюсь я рвануться наружу, На свет, наподобие рыбы летучей? Здесь нечем согреться — там нету покоя, И обе стихии карают изгоя.

Весна 1832 г.

* * * Расцвели деревья снова, Ароматом дышат ночи; Соловьи гремят в дуброве, И кузнечики стрекочут. Что ж, задумавшись глубоко, Я стою, понурив плечи? Сердце стонет одиноко: С кем пойду весне навстречу? Перед домом, в свете лунном, Музыканта тень маячит; Слыша песнь и отзвук струнный, Распахнул окно и плачу. Это стоны менестреля В честь любимой серенада; Но душа моя не рада: С кем ту песнь она разделит? Столько муки пережил я, Что уж не вернуться к дому; Не доверить дум другому, Только лишь немой могиле. Стиснув руки, тихо сядем Пред свечою одинокой; То ли песню в мыслях сладим, То ль перу доверим строки. Думы-дети, думы-птицы! Что ж невесело поете? Ты, душа моя, — вдовица, От детей своих в заботе. Минут весны, минут зимы, Зной, снега сменяя, схлынет; Лишь одна, неизменима, Грусть скитальца не покинет. вернуться

37

Стихи эти писались, как приходили, без замысла и поправок.