СЛУЖЕНИЕ Когда-то, в дни первоначальной веры, Своим владыкам поручал народ Блюсти в кругу пастушеских забот Высокий строй непогрешимой меры В ладу с иною мерой: той, что око Угадывает, вникнув в ход светил, Ведомых в знании числа и срока Разумным равновесьем скрытых сил. Но древнее преемство благостыни Пресеклось, меры позабыт закон, И человек надолго отлучен От мирового лада, от святыни. Но мысль о ней светила и в разлуке, И нам поручено: Завета смысл В игру созвучий и в сцепленья числ Замкнуть и передать в иные руки. Как знать, быть может, свет на нас сойдет, И повернется череда столетий, И солнцу в правоте воздать почет Сумеют примирившиеся дети. МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ Как много дум, расчетов и сомнений Понадобится, и года пройдут, Пока старик из зыбких озарений В свой поздний срок соткет свой поздний труд. А юноша торопится меж тем Мир изумить и спину гнет прилежно Над построением философем – Неслыханных и широты безбрежной. Дитя в игру уходит с головой: Притихши, бережно в тростинку дует, И вот пузырь, как бы псалом святой, Играет, славословит и ликует. Итак творятся в смене дней и лет Из той же древней пены на мгновенье Все те же сны, и нет у них значенья: Но в них себя узнает и в ответ Приветнее заблещет вечный свет. ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ «SUMMA CONTRA GENTILES»77 Нам кажется: когда-то мирозданье Понятней было, глубже созерцанье, Познанье с тайной в нерушимом мире. Да, прежним мудрецам дышалось шире, Полней жилось, и жизнь была им раем, Как мы у старых авторов читаем. А всякий раз, как мы вступали свято В духовные пространства Аквината, – Припомни, как уму сияли сферы Предельной, зрелой, совершенной меры: Повсюду ясный свет, весь мир осмыслен, Путь человека к божеству расчислен, Сквозной расчет строенья безупречен, В любом звене продуман, верен, вечен. Но в наших поколеньях запоздалых Иссякла сила, и для нас, усталых, Изверившихся, все, что целокупно Должно быть, безнадежно недоступно. Так; но со временем, быть может, внуки Увидят все иначе: эти звуки Недоуменья, ропота и спора Для них сольются в благозвучье хора Многоголосного, и все терзанья Преобразятся в стройные преданья. Быть может, тот, кто меньше всех готов В себя поверить, – он-то под конец Окажется властителем сердец, Вождем, учителем иных веков; Кто горше всех терзается сомненьем, Предстанет, может статься, поколеньям Как мастер, взысканный такой наградой, Что в дни его и жизнь была отрадой; Как тот, кто миру начертал пути. Пойми: и в нас живет извечный свет, Свет, для которого истленья нет: Он должен жить, а мы должны уйти. СТУПЕНИ Любой цветок неотвратимо вянет В свой срок и новым место уступает:
Так и для каждой мудрости настанет Час, отменяющий ее значенье. И снова жизнь душе повелевает Себя перебороть, переродиться, Для неизвестного еще служенья Привычные святыни покидая, – И в каждом начинании таится Отрада, благостная и живая. Все круче поднимаются ступени, Ни на одной нам не найти покоя; Мы вылеплены божьею рукою Для долгих странствий, не для косной лени. Опасно через меру пристраститься К давно налаженному обиходу: Лишь тот, кто вечно в путь готов пуститься, Выигрывает бодрость и свободу. Как знать, быть может, смерть, и гроб, и тленье – Лишь новая ступень к иной отчизне. Не может кончиться работа жизни… Так в путь – и все отдай за обновленье! ИГРА СТЕКЛЯННЫХ БУС Удел наш – музыке людских творений И музыке миров внимать любовно, Сзывать умы далеких поколений Для братской трапезы духовной. Подобий внятных череда святая, Сплетения созвучий, знаков, числ! В них бытие яснеет, затихая, И полновластный правит смысл. Как звон созвездий, их напев кристальный, Над нашею судьбой немолчный зов, И пасть дано с окружности астральной Лишь к средоточью всех кругов.
ТРИ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
ЗАКЛИНАТЕЛЬ ДОЖДЯ
Это случилось не одну тысячу лет назад, когда у власти были женщины: в роду и семействе матери и бабке воздавали почет и слушались беспрекословно, рождение девочки считалось намного желаннее, чем рождение мальчика.
Жила в одном селении праматерь рода, ей было уже далеко за сто лет, но все боялись ее и чтили как королеву, хотя она уже давно, сколько помнили люди, лишь изредка чуть шевельнет пальцем или молвит словечко. День за днем сидела она у входа в свою хижину, в кругу прислуживающих ей сородичей, и женщины селения посещали ее, чтобы выразить ей свое почитание, поделиться своими заботами, показать своих детей и испросить для них благословения; приходили беременные и просили ее коснуться их чрева и дать имя ожидаемому дитяти. Родоначальница иногда возлагала на женщину руки, иногда согласно или несогласно кивала головой или же оставались вовсе безучастной. Говорила она редко, она только присутствовала; она присутствовала – сидела и правила, сидела и прямо держала голову с тонкими прядями изжелта-седых волос вокруг пергаментного лица, с зоркими глазами орлицы; сидела и принимала поклонение, дары, мольбы, вести, донесения, жалобы; сидела и была всем ведома как мать семерых дочерей, как бабки и прабабка множества внуков и правнуков; она сидела и скрывала в изборожденных резкими морщинами чертах и за смуглым лбом мудрость, предания, право, уклад и честь селения.
вернуться
77
«Сумма против язычников» (лат.).
«Сумма против язычников» – наряду с «Суммой богословия» – один из двух важнейших трудов крупнейшего философа – схоласта Фомы Аквинского (1225 – 1274). Обе «Суммы» в соответствии со своим наименованием стремятся дать законченный итог всего смыслового содержания средневековой христианской культуры. Гессе, увлекавшийся идеями Фомы Аквинского, сделал одним из героев своего романа «Нарцисс и Гольдмунд» – монаха Нарцисса, истового и безупречного служителя «чистой духовности» средневековья; таким образом, мотив «Сумма против язычников» как бы перекидывает мост между двумя романами Гессе, выявляя некое тождество Нарцисса и Кнехта.
