Озеро, питаемое ледниковыми водами и доступное даже в самые жаркие дни лишь для очень закаленных купальщиков, с острой враждой пронзило его ледяным холодом. Кнехт приготовился к изрядному ознобу, но не к этой свирепой стуже, которая отовсюду охватила его, будто пылающим пламенем, и после минутного ощущения ожога начала быстро проникать в его тело. После прыжка он сразу вынырнул на поверхность, увидел далеко впереди плывущего Тито, ощутил, как его одолевает ледяная, дикая, враждебная стихия, и в воображении своем еще боролся за цель заплыва, за уважение и дружбу, за душу юноши, когда на деле он уже боролся со смертью, вызвавшей его на поединок и охватившей его в борьбе. Все силы свои бросил Кнехт в эту схватку и сопротивлялся до тех пор, покуда не перестало биться сердце.

Молодой пловец то и дело оглядывался назад и с удовлетворением убедился, что Магистр бросился в воду вслед за ним. Снова и снова он оборачивался, когда же заметил, что наставник исчез из виду, забеспокоился, стал искать его глазами и громко звать, потом повернул назад, торопясь ему на помощь. Он не находил и все продолжал искать утонувшего, плыл и нырял до тех пор, пока сам не обессилел от лютого холода. Еле держась на ногах, задыхаясь, он выкарабкался наконец на берег, увидел купальный халат Магистра, валявшийся на берегу, поднял его и начал машинально растирать тело, туловище, руки и ноги, пока окоченелые члены не согрелись. Словно оглушенный, он сел на солнце, устремив взор на озеро, зеленовато-голубая гладь его казалась ему сейчас непривычно пустынной, чужой и злобной, и все большая беспомощность и глубокая печаль овладевали им по мере того, как проходила физическая слабость и все явственней проникало в него сознание ужаса происшедшего.

Какое горе, думал он в отчаянии, ведь это я виноват в его смерти! И только теперь, когда не перед кем было показывать свою гордость, когда некому было сопротивляться, он понял всей горестью своего смятенного сердца, как дорог стал ему этот человек. И в то время, как он, вопреки всем отговоркам, осознавал себя виновным в смерти Магистра, на него священным трепетом нахлынуло предчувствие, что эта вина преобразит его самого и всю его жизнь, что она потребует от него гораздо большего, нежели он сам когда-либо ожидал от себя.

Собственные сочинения Иозефа Кнехта

СТИХИ ШКОЛЯРА И СТУДЕНТА

ЖАЛОБА Нам в бытии отказано. Всегда И всюду путники, в любом краю, Все формы наполняя, как вода, Мы путь нащупываем к бытию. Так совершаем мы за кругом круг, Бредем сквозь свет и мрак, всему чужды, Руке нетвердой не осилить плуг, Осуществленья не сулят труды. Нам не постигнуть, что творит господь; Все сызнова Горшечник лепит нас, Покорную переминает плоть, Но для обжига не приходит час. Осуществить себя! Суметь продлиться! Вот цель, что в путь нас гонит неотступно, – Не оглянуться, не остановиться, А бытие все так же недоступно. УСТУПКА Для тех, которым все от века ясно, Недоуменья наши – праздный бред. Двухмерен мир, – твердят они в ответ, А думать иначе небезопасно. Ведь если мы допустим на минуту, Что за поверхностью зияют бездны, Возможно ль будет доверять уюту, И будут ли укрытья нам полезны? А потому для пресеченья трений Откажемся от лишних измерений! Коль скоро менторы судили честно, И все, что ждет нас, наперед известно, То третье измеренье неуместно. НО ПОМНИМ МЫ… Рассудок, умная игра твоя – Струенье невещественного света, Легчайших эльфов пляска, – и на это Мы променяли тяжесть бытия. Осмыслен, высветлен весь мир в уме, Всем правит мера, всюду строй царит, И только в глубине подспудной спит Тоска по крови, по судьбе, по тьме. Как в пустоте кружащаяся твердь, Наш дух к игре высокой устремлен. Но помним мы насущности закон: Зачатье и рожденье, боль и смерть. АЛФАВИТ78 Ты пишешь на листе, и смысл, означен И закреплен блужданьями пера, Для сведущего до конца прозрачен: На правилах покоится игра. Но что, когда бы оказался рядом Лесной дикарь иль человек с луны И в росчерки твои вперился взглядом: Как странно были бы потрясены Глубины неискусного рассудка! Ему бы, верно, эти письмена Привиделись живою тварью, жутко Коснеющей в оцепененье сна; Пытливо вглядываясь, словно в след, Вживаясь в этот бред, ища ответ, Он целый мир немых существований, Невнятных мирозданий распорядок Увидел бы за вязью начертаний, Томясь загадками, ища разгадок. Он головой качал бы и дивился Тому, как строй вселенский исказился, Войдя в строенье строк, как мир вмещен Во всем объеме в чернокнижье знаков, Чей ряд блюдет свой чопорный закон И до того в повторах одинаков, Что жизнь и смерть, решеткой рун членимы, Неразличимы и почти что мнимы… Но под конец от нестерпимой муки Он завопил бы, и разжег бы пламя, И под напевов и заклятий звуки Огню бы предал лист, сжимая руки; Потом с полузакрытыми глазами Дремал бы он и чувствовал, что сон Развоплощен, развеялся, вернулся В небытие, что морок прекращен, – И лишь тогда б вздохнул и улыбнулся. ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ СТАРИННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ КНИГИ То, что вчера еще жило, светясь Высокой сутью внятного ученья, Для нас теряет смысл, теряет связь, Как будто выпало обозначенье Диеза и ключа, – и нотный ряд Немотствует: сцепление созвучий Непоправимо сдвинуто, и лад Преобразуется в распад трескучий. Так старческого облика черты, Где строгой мысли явлен распорядок, Лишает святости и красоты Дряхленья подступающий упадок. Так в сердце радостное изумленье Вдруг меркнет без причины и вины, Как будто были мы уже с рожденья О всей тщете его извещены. Но над юдолью мерзости и тлена Подъемлется, в страдальческом усилье Высвобождаясь наконец из плена, Бессмертный дух и расправляет крылья. вернуться

78

«Алфавит».

– Гессе в поэтической форме намечает ту проблему, над которой бьются многие современные западные представители философии культуры (начиная от Шпенглера до структуралистов), – проблему культуры как знаковой системы, фиксирующей свой смысл в ряде формальных условностей и обессмысливающейся для людей, не посвященных в эти условности.