1950

«Под вуалью лед зеленый…»

Под вуалью лед зеленый, А помнишь года: Тебя мчали эшелоны Бог знает куда… Под вуалью жар карминный, А помнишь года: Шла ты по тропинке минной Бог знает куда… С кем пила ты, с кем спала ты, Храни про себя. От траншеи до палаты Носила судьба. И со мной примерно то же Случалось тогда, Тоже выжил, тоже прожил Все эти года. Тоже лучших, тоже верных Друзей схоронил, Пью в их память сладкий вермут, Сырец раньше пил. Неудобно рюмкой тонкой Его распивать, Как негоже песне звонкой На тризне бывать. Пей за мертвого солдата, За сердце его… А желать ему не надо Уже ничего…

1947

«Мы непростительно стареем…»

Мы непростительно стареем И приближаемся к золе. Что вам сказать? Я был евреем В такое время на земле. Я не был славой избалован И лишь посмертно признан был, Я так и рвался из былого, Которого я не любил. Я был скупей, чем каждый третий, Злопамятнее, чем шестой. Я счастья так-таки не встретил, Да, даже на одной Шестой! …………………… Но даже в тех кровавых далях, Где вышла смерть на карнавал, Тебя — народ, тебя — страдалец, Я никогда не забывал. Когда, стянувши боль в затылке Кровавой тряпкой, в маяте, С противотанковой бутылкой Я полз под танк на животе, Не месть, не честь на поле брани Не слава и не кровь друзей, Другое смертное желанье Прожгло мне тело до костей. Была то жажда вековая Кого-то переубедить, Пусть в чистом поле умирая, Под гусеницами сгорая, Но правоту свою купить. Я был не лучше, не храбрее Моих орлов, моих солдат, Остатка нашей батареи, Бомбленной шесть часов подряд. Я был не лучше, не добрее, Но, клевете в противовес, Я полз под этот танк евреем С горючей жидкостью «КС».

1947

«Пусть кинет друг и женщина оставит…»

Пусть кинет друг и женщина оставит. Его простим, ее не станем звать. И пусть нас так распишут и прославят, Что собственная не узнает мать. Она одна пойдет за нашим гробом, Скрывая унижение и страх, И пусть людская мелочность и злоба Нам не изменит на похоронах. Иль пусть в пустыне мы умрем от жажды, А ливень запоздает лишь на час, Но только б ты, поэзия, однажды Не отступилась, наконец, от нас.

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Покуда ты не скидан в кучи И, следовательно, летишь Как бы иронией летучей На пустоту полей и крыш, Покуда снегоочиститель Тебя не сыплет в кузова, Ты только часть и только зритель Грохочущего торжества. Ты только снег и только вестник Счастливых дней и полных чаш, Наш добрый друг, и наш ровесник, И давний утешитель наш. Бессмысленно летят снежинки… И люди забывают вдруг Свои заботы и починки, Свой дом и возраст, быт и круг. Бессмысленно летят снежинки. И каждая — как сувенир. И как поэт на поединке, Печален и прекрасен мир. Еще не все в нем безупречно, Но тем хорош наш белый свет, Что он отныне и навечно — Свет, а не суета сует.

Январь 1949

«Синей небес еще не видел…»

Синей небес еще не видел И холодней вина не пил! Есть слух, что тут еще Овидий К нему неравнодушен был. Был старый лирик многогрешен, Далек был Рим и отчий дом. И был изгнанник наш утешен Одним лишь небом и вином. Я шел по пламенному югу, Где некогда прошел и он. И думал я про ту науку, «Которую воспел Назон». Всех бед и разочарований За все, за все мои года — Один твой взгляд, приход твой ранний Был искупительней куда. Дай бог, чтобы такой весомой Вся жизнь была, как в эту ночь. Чтоб руки женщины веселой Нам жить и петь могли помочь.

1949

«Сорокапятимиллиметровая…»

I Сорокапятимиллиметровая, Это ты втолковывала мне Обязательное хладнокровие, Нам положенное на войне. Знаю, скажет кто-нибудь с иронией: Мол, солдат, хвалы себе печет. Не обижусь — это ж посторонние. А таких не будем брать в расчет. В арсенале где-нибудь стоящая, Все-таки услышь ты и пойми: Наша дружба — тоже настоящая, Как и меж хорошими людьми. И когда порою беды штатские Захотят нас ниже накренить, Нам друзья старинные солдатские Помогают волю сохранить.