Так, не заслуженно, тень народного гнева и неудовольствия переходила на настоящих и истинных предпринимателей.

Но на то он и рынок, скажет иной мудрый обыватель, — чтобы «овцы» не дремали! И прав будет. Конечно рынок!.. Если это именно рынок! На самом деле, это не рынок, это так называемая «подстава» с подменой! Не иначе. Подменой понятий, подставой неподготовленного. Честный и порядочный человек, как известно, меньше всего защищён от пройдох. Они хитрее, изощрённее. И уловки и оправдания у них на все случаи заготовлены заранее. А у порядочного человека, у предпринимателя что? А действительно, что у него? Чего стоят, например, такие заявления СанСаныча: «Я честный человек, я плачу налоги!» А?.. Смеётесь, значит можно не продолжать. Вы понимаете.

А СанСаныч не понимал. Не понимал он, бедолага, как может государство поднять на него руку, если он, во-первых, предприниматель именно тот, который и нужен его демократическому государству сейчас, а во-вторых, честный предприниматель. «Как?» — задавал он себе такие вопросы. Конечно, не находил ответов, конечно злился, конечно, недоумевал. Чиновной власти сторонился, интуитивно не доверяя ей, не уважал.

Удивлялся себе, имея вроде бы два успешно работающих производства, он не имел денег сделать хороший подарок ни жене, ни детям, ни матери, ни любовнице… Всё уходило в оборот и обязательные платежи. Причём если затраты на производство худо-бедно можно было ещё как-то планировать, то с планированием отчислений в бюджеты всех уровней просто было невозможным. Неожиданным образом выяснялось вдруг, — у бухгалтер глаза от удивления и ужаса на лбу! — что введён такой-то налог, причём, задним числом. Месяцев шесть, восемь назад. И ужас весь в том, что деньги все в обороте, но если срочно не оплатить — сегодня! сейчас! — то пеня и штрафы остановят предприятие! «Как!.. Как это можно!..» — злился, в голос ругался гендиректор на власть, придурков этих… А платить приходилось. Требовал от юриста, бухгалтера успевать с анализом поступающей информации. Бестолку. Не успевали! Да они по определению не могли нигде успеть. Не могли! Против них работала большая, государственного масштаба группа специалистов по дискредитации новой политической системы.

А тут, как назло, директор техникума, где стояла установка по вакуумному напылению, стал требовать освободить помещение, договором не предусмотренное. Сумму арендной платы уже до этого, Геннадий Васильевич — пряча хитренькие глаза — просто руками от удивления на жадность своего директора разводил, четыре раза поднимали… «Или соглашайтесь на указанную сумму или…» Для убедительности своих намерений, директор техникума, без предупреждения, электроэнергию стал отключать, на профилактику, мол, необходимо. В пиковые рабочие часы, естественно. Но главное в другом, в неожиданности. В момент отключения электроэнергии в машине сгорало масло. Всё и полностью. Дефицитное и дорогое. За ним приходилось снаряжать гонца, почти за полтысячи километров в один конец, в Комсомольск-на Амуре, на один из «лежащих» оборонных заводов… Не наездишься. Да и там тоже раскусили, цену за бочку подняли, и стоимость прогона автотранспорта возросла… Себестоимость изделия, естественно, резко подскочила. Рентабельность упала. Получалась когда нулевой, когда и убыточной. С этим нужно было что-то срочно решать. Срочно!.. И если бы только это!..

В арендуемом бомбоубежище тоже возникли проблемы.

Два раза уже заливало мебельное производство из прохудившейся канализации от жилого дома. Утром пришли, а там — мама родная! — ужас! — заготовки, материал, фурнитура, где плавает, где пропахло… Как проводка ещё, бедная, не замкнула! Возились, выгребали, вычищали, сушили… Будто ассенизаторы! Кошмар! В домоуправлении на это руками разводят, а глаза у всех масляно-довольные, усмешливые, как бы говорят: вы — предприниматели, ваши проблемы! Хотите работать в чистоте, отремонтируйте жильцам сантехнику, да трубы старые замените… И всё. «Шамбо ещё бы хорошо заказать!..» — подсказывали, как нужно поступить. Тут тоже нужно было что-то решать… Едва огляделись…

Ещё одна подножка, это уж наповал. Хабаровский филиал московского коммерческого «Кредо банка» «Далькредо банк» неожиданно обанкротился. Да-да! Сегодня ещё утром работал, а после обеда двери на замке, и табличка: «Операции прекращены по техническим причинам», и номер телефона для справок.

Шокирующая информация.

Сверхшокирующая!

Кошмарная!

Клиенты банка, столпившись у закрытых дверей, тупо смотрели на закрытые двери и бумажку за стеклом, как… на новые ворота. Что это? Как это?.. Глазам не верили. Почему это? Как это? Не может быть! Там же наши деньги, кредиты… Бесконца переспрашивали друг друга: может быть шутка? Работники банка прятались за закрытыми оконными жалюзи, носа не показывали. На торопливые, недоумённые вопросы-справки банковский телефонный автоответчик замогильным голосом бубнил: «Пожалуйста, оставьте своё сообщение!..»

Главный ужас для СанСаныча заключался в том, что именно в этом банке у него и были открыты все рабочие счета предприятия. Все! Вот действительно где ужас! Ужас, ужас! Бред! Кошмар!

Никто такого не ожидал. Банкиры, скрывая ситуацию, молчали до последнего.

А всё до банального просто, как выяснилось…

Директор филиала, чуть за сорок лет, молодящаяся женщина, разведённая, как девчонка влюбилась в приезжего предпринимателя Алика Саидова. И как ей было не влюбиться, если она, как и все женщины, до последнего своего часа ждала и надеялась на горячую, страстную любовь. Знала, не может не придти её принц, не может она без любви в жизни остаться, такая единственная, и прочая, прочая, к тому же, директор банка. И он, как по мановению волшебной палочки, конечно же, появился. Как услышал её мольбы. И молод, едва за тридцать, красив собой, статный, правда невысокий и с наметившимся животиком, но черноглазый, чернобровый… Говорун, весельчак, при деньгах, так и сыпал смешными анекдотами, а комплименты какие красивые ей дарил!.. О!

Ей, лично, всегда цветы дорогие, — розы. Конечно, конфеты, коньяк… Ужинали только в ресторане, и только вдвоём. Танцевали. Вера Николаевна сначала стеснялась бывать на людях в такой вот, пикантной ситуации. Ей казалось, все видят разницу в возрасте, все над ней смеются. Но постепенно привыкла, уже и не смотрела на себя со стороны, не видела никакой разницы в возрасте, слышала только его, Алика. «Чернослив мой, сладкоголосый!» — в шутку, про себя называла его, и прислушивалась к отзвуку сердца. А оно сладко щемило. Да, да! Сладкоголосый! А почему и нет! Жизнь одна! Женская тем более, и прожить её надо… надо её прожить… не бежать от счастья, нет… И губы у него красивые, яркие, пухлые. И руки мягкие, нежные, женственные, и весь он нежный и… Дальше она не перебирала, начинала кружиться голова и слабели ноги. Тяжело дыша, она опускалась на какое-нибудь кресло, и ужасалась себе: «Неужели это я? Неужели это со мной? Ой, дура я, дура, куда я лезу? Сгорю, сгорю… — И сама себе отвечала. — И пусть! Зато красиво всё, и я сама этого хочу!» А он, сахарный, говорил и говорил ей на ушко: о взаимном притяжении сердец, о родственных душах, судьбе, браках заключаемых на небесах, красивой любви… Она и влюбилась: крепко, страстно, до беспамятства. Как ещё в соучредители банка его не ввела…

Сотрудники банка в кулуарах гудели, как встревоженные пчёлы в улье. Кто одобрял: «Правильно делает, Вера Николаевна, правильно, — говорили. — Разве от наших мужиков такой горячей любви дождёшься… С цветами, ресторанами, поездками на шашлыки! Да я бы, на её месте…» Другие, неодобрительно качали головами: «Не чисто… Ой, не чисто тут, девочки, не чисто. Вскружит голову этот «урюк», и бросит её. Хорошо если ребёнка не заделает, а то, на старости-то лет, краснеть!.. — и, сочувствуя, горестно махали руками. — Ладно, она взрослая уже, ей виднее».

А она, будто и не замечала. Работу забросила, приезжала с опозданием, от неё пахло духами, вином, ещё чем-то, непривычным… Улыбка ещё эта — незнакомая, шальная появилась!.. Её подруга, «замша», пыталась с ней поговорить по душам — не получился разговор. Вера отмахнулась, как обречённая: «Не мешай, Зойка, у меня такое впервые! И всё я знаю, всё я понимаю, что ты мне можешь сказать. Я уж, как-нибудь сама! — и решительно предупредила. — И смотри мне, в Москву, в головное, ни-ни! В порошок сотру! Поняла?» — Замша, конечно, не лидер, потому только и в замы к ней пошла, испугалась, воскликнула: «Да ты что, Господь с тобой, Вера! Что б я, да на тебя жаловаться!.. Никогда!» «Ну-ну! — произнесла Вера Николаевна отходя, и опять на лице директрисы появилась незнакомая улыбка. — Зойка, как мне с ним хорошо! Если б ты знала! — Полуприкрыв глаза, произнесла она нараспев. И вновь посерьёзнев, добавила, видимо вспомнив. — И что б наши, языки свои на замке там держали! — Опять грозно взглянула, и снова странная та улыбка. — Как я спать хочу…» — неприлично сладко потянулась. У замши глаза горели, так ей хотелось знать подробности. Но с Веркой напрямую сейчас нельзя… Ладно, решила замша, захочет, сама расскажет. Либо, само всё всплывёт! Вот это, пожалуй, более вероятно. Да и хотелось, почему-то именно этого.