6 Я проснулся на мглистом рассвете Неизвестно которого дня. Спит она, улыбаясь, как дети, — Ей пригрезился сон про меня. Ка́к под утренним сумраком чарым Лик, прозрачный от срасти, красив!.. По далеким и мерным ударам Я узнал, что подходит прилив. Я окно распахнул голубое, И почудилось, будто возник За далеким рычаньем прибоя Призывающий жалобный крик. Крик осла был протяжен и долог, Проникал в мою душу, как стон, И тихонько задернул я полог, Чтоб продлить очарованный сон. И, спускаясь по ка́мням ограды, Я нарушил цветов забытье. Их шипы, точно руки из сада, Уцепились за платье мое. 7 Путь знакомый и прежде недлинный В это утро кремнист и тяжел. Я вступаю на берег пустынный, Где остался мой дом и осел. Или я заблудился в тумане? Или кто-нибудь шутит со мной? Нет, я помню камней очертанье, Тощий куст и скалу над водой… Где же дом? — И скользящей ногою Спотыкаюсь о брошенный лом, Тяжкий, ржавый, под черной скалою Затянувшийся мокрым песком… Размахнувшись движеньем знакомым (Или всё еще это во сне?), Я ударил заржавленным ломом По слоистому камню на дне… И оттуда, где серые спруты Покачнулись в лазурной щели, Закарабкался краб всполохнутый И присел на песчаной мели. Я подвинулся, — он приподнялся, Широко разевая клешни, Но сейчас же с другим повстречался, Подрались и пропали они… А с тропинки, протоптанной мною, Там, где хижина прежде была, Стал спускаться рабочий с киркою, Погоняя чужого осла.

6 января 1914 — 14 октября 1915

Родина (1907–1916)

«Ты отошла, и я в пустыне…»

Ты отошла, и я в пустыне К песку горячему приник. Но слова гордого отныне Не может вымолвить язык. О том, что было, не жалея, Твою я понял высоту: Да. Ты — родная Галилея Мне — невоскресшему Христу. И пусть другой тебя ласкает, Пусть множит дикую молву: Сын Человеческий не знает, Где приклонить ему главу.

30 мая 1907

«В густой траве пропадешь с головой…»

В густой траве пропадешь с головой. В тихий дом войдешь, не стучась… Обнимет рукой, оплетет косой И, статная, скажет: «Здравствуй, князь. Вот здесь у меня — куст белых роз. Вот здесь вчера — повилика вилась. Где был, пропадал? что за весть принес? Кто любит, не любит, кто гонит нас?» Как бывало, забудешь, что дни идут, Как бывало, простишь, кто горд и зол. И смотришь — тучи вдали встают, И слушаешь песни далеких сел… Заплачет сердце по чужой стороне, Запросится в бой — зовет и мани́т… Только скажет: «Прощай. Вернись ко мне» — И опять за травой колокольчик звенит…

12 июля 1907

«Задебренные лесом кручи…»

Задебренные лесом кручи: Когда-то там, на высоте, Рубили деды сруб горючий И пели о своем Христе. Теперь пастуший кнут не свистнет, И песни не споет свирель. Лишь мох сырой с обрыва виснет, Как ведьмы сбитая кудель. Навеки непробудной тенью Ресницы мхов опушены, Спят, убаюканные ленью Людской врагини — тишины. И человек печальной цапли С болотной кочки не спугнет, Но в каждой тихой, ржавой капле — Зачало рек, озер, болот. И капли ржавые, лесные, Родясь в глуши и темноте, Несут испуганной России Весть о сжигающем Христе.

Октябрь 1907 — 29 августа 1914

На поле Куликовом

1 Река раскинулась. Течет, грустит лениво   И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва   В степи грустят стога. О, Русь моя! Жена моя! До боли   Нам ясен долгий путь! Наш путь — стрелой татарской древней воли   Пронзил нам грудь. Наш путь — степной, наш путь — в тоске безбрежной —   В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы — ночной и зарубежной —   Я не боюсь. Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами   Степную даль. В степном дыму блеснет святое знамя   И ханской сабли сталь… И вечный бой! Покой нам только снится   Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица   И мнет ковыль… И нет конца! Мелькают версты, кручи…   Останови! Идут, идут испуганные тучи,   Закат в крови! Закат в крови! Из сердца кровь струится!   Плачь, сердце, плачь… Покоя нет! Степная кобылица   Несется вскачь!