Сентябрь 1910

«Ты помнишь? В нашей бухте сонной…»

Ты помнишь? В нашей бухте сонной Спала́ зеленая вода, Когда кильватерной колонной Вошли военные суда. Четыре — серых. И вопросы Нас волновали битый час, И загорелые матросы Ходили важно мимо нас. Мир стал заманчивей и шире, И вдруг — суда уплыли прочь. Нам было видно: все четыре Зарылись в океан и в ночь. И вновь обычным стало море, Маяк уныло замигал, Когда на низком семафоре Последний отдали сигнал… Как мало в этой жизни надо Нам, детям, — и тебе и мне. Ведь сердце радоваться радо И самой малой новизне. Случайно на ноже карманном Найди пылинку дальних стран — И мир опять предстанет странным, Закутанным в цветной туман!

1911 — 6 февраля 1914

AbeŕWrach, Finiste\re

«Благословляю всё, что было…»

Благословляю всё, что было, Я лучшей доли не искал. О, сердце, сколько ты любило! О, разум, сколько ты пылал! Пускай и счастие и муки Свой горький положили след, Но в страстной буре, в долгой скуке — Я не утратил прежний свет. И ты, кого терзал я новым, Прости меня. Нам быть — вдвоем. Всё то, чего не скажешь словом, Узнал я в облике твоем. Глядят внимательные очи, И сердце бьет, волнуясь, в грудь, В холодном мраке снежной ночи Свой верный продолжая путь.

15 января 1912

Послания

Юрию Верховскому

(При получении «Идиллий и элегий»)

Дождь мелкий, разговор неспешный, Из-под цилиндра прядь волос, Смех легкий и немножко грешный — Ведь так при встречах повелось? Но вот — какой-то светлый гений С туманным факелом в руке Занес ваш дар в мой дом осенний, Где я — в тревоге и в тоске. И в шуме осени суровом Я вспомнил вас, люблю уже За каждый ваш намек о новом В старинном, грустном чертеже. Мы посмеялись, пошутили, И всем придется, может быть, Сквозь резвость томную идиллий В ночь скорбную элегий плыть.

Сентябрь 1910

Валерию Брюсову

(При получении «Зеркала теней»)

И вновь, и вновь твой дух таинственный В глухой ночи́, в ночи́ пустой Велит к твоей мечте единственной Прильнуть и пить напиток твой. Вновь причастись души неистовой, И яд, и боль, и сладость пей, И тихо книгу перелистывай, Впиваясь в зеркало теней… Пусть, несказа́нной мукой мучая, Здесь бьется страсть, змеится грусть, Восторженная буря случая Сулит конец, убийство — пусть! Что жизнь пытала, жгла, коверкала, Здесь стало легкою мечтой, И поле траурного зеркала Прозрачной стынет красотой… А красотой без слов повелено: «Гори, гори. Живи, живи. Пускай крыло души прострелено — Кровь обагрит алтарь любви».

20 марта 1912

Владимиру Бестужеву

(Ответ)

Да, знаю я: пронзили ночь отвека   Незримые лучи. Но меры нет страданью человека,   Ослепшего в ночи! Да, знаю я, что в тайне — мир прекрасен   (Я знал Тебя, Любовь!), Но этот шар над льдом жесток и красен,   Как гнев, как месть, как кровь! Ты ведаешь, что некий свет струится,   Объемля всё до дна, Что ищет нас, что в свисте ветра длится   Иная тишина… Но страннику, кто снежной ночью полон,   Кто загляделся в тьму, Приснится, что не в вечный свет вошел он,   А луч сошел к нему.

23 марта 1912

Вячеславу Иванову

Был скрипок вой в разгаре бала. Вином и кровию дыша, В ту ночь нам судьбы диктовала Восстанья страшная душа. Из стран чужих, из стран далеких В наш огнь вступивши снеговой, В кругу безумных, томнооких Ты золотою встал главой. Слегка согбен, не стар, не молод, Весь — излученье тайных сил, О, скольких душ пустынный холод Своим ты холодом пронзил! Был миг — неведомая сила, Восторгом разрывая грудь, Сребристым звоном оглушила, Секучим снегом ослепила, Блаженством исказила путь! И в этот миг, в слепящей вьюге, Не ведаю, в какой стране, Не ведаю, в котором круге, Твой странный лик явился мне… И я, дичившийся доселе Очей пронзительных твоих, Взглянул… И наши души спели В те дни один и тот же стих. Но миновалась ныне вьюга. И горькой складкой те года Легли на сердце мне. И друга В тебе не вижу, как тогда. Как в годы юности, не знаю Бездонных чар твоей души… Порой, как прежде, различаю Песнь соловья в твоей глуши… И много чар, и много песен, И древних ликов красоты… Твой мир, поистине, чудесен! Да, царь самодержавный — ты. А я, печальный, нищий, жесткий, В час утра встретивший зарю, Теперь на пыльном перекрестке На царский поезд твой смотрю.