В караване*

Под луной на дальнем юге, Как вода, пески блестят. Позабудь своей подруги Полудетский грустный взгляд. Под луной текут, струятся Золотой водой пески. Хорошо в седле качаться Сердцу, полному тоски. Под луной, блестя, чернеет Каждый камень, каждый куст. Знойный ветер с юга веет, Как дыханье милых уст

28. VIII.17

«Дует ветер, море хлеба…»*

Дует ветер, море хлеба, Где тону я, всё в волненье, Меж колосьев смотрит с неба Полнолунье в изумленье: Я пою, а ветер носит Песню глупую, что смело По лицу луны колосья Задевает то и дело.

Ночь, лето 17 г.

Бред*

Стоит, трепещет Стрекоза В палящем мраке надо мною, Стоцветной бисерной росою Кипят несметные глаза В ее головке раздвоенной, В короне млечно-голубой — И шепчет, шепчет сон бессонный Во тьме палящей и слепой.

13. VII.18

«Ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива…»*

Ты странствуешь, ты любишь, ты счастлива… Где ты теперь? — Дивуешься волнам Зеленого Бискайского залива Меж белых платьев и панам. Кровь древняя течет в тебе недаром. Ты весела, свободна и проста… Блеск темных глаз, румянец под загаром, Худые милые уста… Скажи поклоны князю и княгине. Целую руку детскую твою За ту любовь, которую отныне Ни от кого я не таю.

IX.1918

Из книги пророка Исайи*

Возьмет господь у вас Всю вашу мощь, — отнимет трость и посох, Питье и хлеб, пророка и судью, Вельможу и советника. Возьмет Господь у вас ученых и мудрейших, Художников и искушенных в слове. В начальники над городом поставит Он отроков, и дети ваши будут Главенствовать над вами. И народы Восстанут друг на друга, дабы каждый Был нищ и угнетаем. И над старцем Глумиться будет юноша, а смерд — Над прежним царедворцем. И падет Сион во прах, зане язык его И всякое деянье — срам и мерзость Пред господом, и выраженье лиц Свидетельствует против них, и смело, Как некогда в Содоме, величают Они свой грех. — Народ мой! На погибель Вели тебя твои поводыри!

<1918>

«Дай мне, бабка, зелий приворотных…»*

— Дай мне, бабка, зелий приворотных, Сердцу песен прежних, беззаботных,   Отдыха глазам. — Милый внучек, рада б, да не в силах: Зелья те цветут не по лесам,   А в сырых могилах.

<1918>

Во полунощи*

В сосудах тонких и прозрачных Сквозит елей, огни горят. Жених идет в одеждах брачных. Невесты долу клонят взгляд. И льется трепет серебристый На лица радостные их: — Благословенный и пречистый! Взойди в приют рабынь твоих! Не много нас, елей хранивших Для тьмы, обещанной тобой. Не много верных, не забывших, Что встанет день над этой тьмой!

<2 сентября 1914 — сентябрь 1919>

«Высокий белый зал, где черная рояль…»*

Высокий белый зал, где черная рояль Дневной холодный свет, блистая, отражает, Княжна то жалобой, то громом оглашает, Ломая туфелькой педаль. Сестра стоит в диванной полукруглой, Глядит с улыбкою насмешливо-живой, Как пишет лицеист, с кудрявой головой И с краской на лице, горячею и смуглой. Глаза княжны не сходят с бурных нот, Но что гремит рояль — она давно не слышит, — Весь мир в одном: «Он ей в альбомы пишет!» — И жалко искривлен дрожащий, сжатый рот.

<IX.1919>

Ночной путь*

Стой со сжатыми скулами: Как чугун, тяжелы, Ходят жадно, акулами Под тобою валы. Правь рукою железною: Из-за шатких снастей Небо высится звездное В грозной славе своей.

<Январь 1920>

«Гор сиреневых кручи встают…»*

Гор сиреневых кручи встают, Гаснет сумерек алых сиянье, В тихом море сирены поют, В мире счастье, покой и молчанье. В мире только старик рыболов, Да сиреневый остров Капрея, Да заморская синь облаков, Где закат потухает, алея. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться