Ведьмы и колдуны отправлялись на игрища по воздуху натерев тело свое особыми летучими мазями, верхом на метлах, вилах, лопатах, скамьях, либо на дьяволах в образе козлов, свиней и собак. Летели они слишком высоко над землей и во время перелета должны были остерегаться, как бы не обмолвиться христовым именем, — если это случилось, испуганный дьявол ронял забывшегося седока наземь, не разбирая с какой высоты. Иные хитрые черти сами провоцировали подобные восклицания, в расчете погубить своих седоков. Однажды дьявол, в виде черного коня, нес по воздуху через Ламанш, из Шотландии во Францию, великого волшебника Михаила Скотта.

— Скажи, пожалуйста, Михаил, — задал он колдуну простодушный вопрос, — что это за ерунду бормочут себе под нос ваши шотландские старушонки вечером пред тем, как лечь в постель?…

Неопытный маг, конечно, не замедлил бы осведомить любопытного черта, что шотландские старушки читают на сон грядущий «отче наш». А черт воспользовался бы этими двумя словами, чтобы расточиться и сбросить седока своего в бушующее море… Но дьявол не на таковского напал.

— Тебе что за дело до этого, дубина? – возразил дьяволу хладнокровный шотландец. — Знай, вези куда везешь…

Тот же злополучный эффект получался, если ведьму в ее полете настигали звуки молитвы Ave maria или колокольный звон. На тему такого падения написана одна из лучших баллад Мирры Лохвицкой — «Мюргит».

Проснувшись рано, встал Жако, шагнул через забор. Заря окрасила едва вершины дальних гор. В траве кузнечик стрекотал, жужжал пчелиный рой; Над миром благовест гудел — и плыл туман сырой. Идет Жако и песнь поет, звенит его коса, За ним подкошенных цветов ложится полоса. И слышит он в густой траве хрустальный голосок: «Жако, Жако! иль ты меня подкосишь, как цветок?» Взглянул Жако, — сидит в траве красавица Мюргит, Одними кудрями ее роскошный стан прикрыт… «Кой черт занес тебя сюда?» смеясь спросил Жако. «Везла я в город продавать сыры и молоко. Взбесился ослик и сбежал, — не знаю где найти. Дай мне накинуть что–нибудь, прикрой и приюти». «Э, полно врать, — вскричал Жако, — Какие там сыры? Кто ездит в город нагишом до утренней поры? Тут, видно, дело не спроста. Рассмотрим на суду. Чтоб мне души не погубить — к префекту я пойду». «Тебе откроюсь я, Жако, — заплакала она: Меня по воздуху носил на шабаш Сатана. Там в пляске время провели, — потом запел петух, Меня домой через поля понес лукавый дух. Вдруг, снизу колокол завыл, — метнулся Сатана. В траву, как пух, слетела я. Вот вся моя вина. О горе, мне! То — не заря, то — мой костер горит. Молчи, Жако! Не погуби красавицу Мюргит».

Церемонии, обряды и увеселения бесовских игрищ, менялись в зависимости от народности и эпохи, которые о них рассказывали. Подробностями их переполнены так называемые Молоты (Martelli) и Бичи (Flagelli) Ведьм — специальные трактаты, написанные величайшими светилами святой инквизиции, составленные на основании личных показаний обвиняемых в бесчисленных колдовских процессах, а также и протоколы этих процессов. Сатана являлся своим подданным на троне или на алтаре в образе человека, старого козла, кабана, обезьяны, собаки — как ему нравилось, смотря по случаю. В образе человека он бывал по большей части угрюм, казался сердитым и суровым, но иногда развеселялся и, придя в дух, шутил с ведьмами, играл на музыкальных инструментах и пел песни.

И арфу он взял, и на арфе играл, И звуками скорби наполнился зал. И вздохи той песни росли и росли, И в царство печали меня унесли. Он пел о растущих над бездной цветах, О райских, закрытых навеки вратах; И был юн прекрасен, и был он велик, В нем падшего ангела чудился лик. (Лохвицкая: «Праздник Забвения»)

Эта песня тоскующего дьявола не давала покоя воображению русской поэтессы–демономанки. Она вернулась к арфе Сатаны в своей драме «Бессмертная любовь».

Эдгар

Откуда эта музыка несется?

Агнеса

Не узнаешь? То арфы нежный звон, Она звучала нам, когда впервые Внимала я любви твоей, Эдгар.

Эдгар.

Она слышна из комнат Фаустины.

Агнеса.

Но это не она играет, нет. А тот, в одежде черной, бледноликий, Кто ходит к ней.

Эдгар.

Ты видела его?

Агнеса.

Раз, только раз. Но этого довольно, Чтоб потерять рассудок навсегда.

Эдгар.

Ужасен он?

Агнеса.

Да. Но прекрасен тоже. То было утром рано, на заре. Сквозь сон я слышу — арфа зазвучала, Как звон пчелы, потом властней, властней. Мелодия росла и разрасталась. Она лилась, как льет из раны кровь. Три ноты в ней победно повторялись, То затихали, то звенели вновь. И было мне так сладостно, — до боли. И плакать мне хотелось, и стонать. Полуоткрыв тяжелые ресницы, Сквозь дымку сна я видела его. Он близко был, там, на краю постели, И он играл на арфе золотой.

Эдгар.

Но кто же он?

Агнеса.

Я не скажу… мне страшно.

И, по–видимому, попытку найти смысл и текст для этой таинственной песни падшего духа, не забывшего «блаженства бессмертных духов под кущами райских садов» (Лермонтов), являет также известный 'Триолет» Мирры Лохвицкой:

В моем аккорде три струны, Но всех больней звучит вторая: Тоской нездешней стороны. В моем аккорде три струны. В них — детства розовые сны, В них — вздох потерянного рая. В моем аккорде три струны, Но всех больней звучит вторая.