2                    С тех пор умчались годы, И нет их, ярких снов фантазии моей: Я стал в ряды борцов поруганной свободы, Я стал певцом труда, познанья и скорбей! Во славу красоты я гимнов не слагаю, Побед и громких дел я в песнях не пою, Я плачу с плачущим, со страждущим страдаю, И утомленному я руку подаю! И пусть мой крест тяжел, пусть бури и сомненья, Невзгоды и борьбу принес он мне с собой, — Он мне дарил зато и светлые мгновенья, Мгновенья радости высокой и святой! Я помню ночь: бледна, как тяжело больная, Она слетала к нам с лазурной вышины, С несмелой ласкою серебряного мая, С приветом северной задумчивой весны. Все окна в комнате мы настежь отворили И, с грохотом колес по звонкой мостовой, К себе и эту ночь радушно мы впустили На скромный праздник наш, в наш угол трудовой… А чуть вошла она — чуть аромат сирени Повеял в комнате — и тихо вслед за ней Вошли какие-то оплаканные тени, Каких-то звуков рой из мглы минувших дней… Тем, кто закинут был в столицу издалека, Невольно вспомнились родимые края, Убогое село, и церковь, и поля, И над немым прудом недвижная осока; Припомнился тот сад, знакомый с колыбели, Где в невозвратные, младенческие дни Скрипели весело подгнившие качели И звонкий смех стоял в узорчатой тени; Крутой обрыв в саду, беседка над обрывом, Тропинка, в темный лес бегущая змеей, И полосы хлебов с их золотым отливом, И мирный свет зари за сонною рекой… И наш кружок примолк…                                           Суровые лишенья, Нужда, тяжелый труд и длинный ряд забот Томили долго нас… мы жаждали забвенья — И с тихой песнею любви и примиренья, Как в детских снах моих, я выступил вперед. Не пышный зал горел огнями предо мною: Здесь, в бедной комнатке, тонувшей в полумгле, Сияла только мысль нетленной красотою В венце из терниев на царственном челе! И голос мой звучал не для пустой забавы Пресыщенной толпы земных полубогов: Не требуя похвал, не ожидая славы, Как брат я братьям пел, усталым от трудов. Я пел сплотившимся под знаменем науки, Я пел измученным тяжелою борьбой, Чтоб не упали их натруженные руки, Чтоб не рассеялся союз их молодой; Я пел им светлый гимн, внушенный упованьем, Что только истине победа суждена, Что ночь не устоит перед ее сияньем, Что даль грядущего отрадна и ясна; И всё, что на душе от черного сомненья Я сам, как ценный клад, в ненастье сохранил — Все лучшие мечты, все смелые стремленья — Всё в звуки песни той я вольно перелил!.. Я смолк… Мне не гремят толпы рукоплесканья, Не падают к ногам душистые венки! Наградою певцу минутное молчанье Да чье-то теплое пожатие руки. Но что со мной?.. О чем, откуда эти слезы?.. Как горд, как счастлив я, как ожил я душой!.. О родина моя, прими меня — я твой!.. И блекнут яркие младенческие грезы, И осыпаются их призрачные розы Пред счастьем, наяву блеснувшим предо мной!.. 1882–1883

«Верь, — говорят они, — мучительны сомненья…»

«Верь, — говорят они, — мучительны сомненья! С предвечных тайн не сиять покровов роковых, Не озарить лучом желанного решенья Гнетущих разум наш вопросов мировых!» Нет, — верьте вы, слепцы, трусливые душою!.. Из страха истины себе я не солгу, За вашей жалкою я не пойду толпою — И там, где должен знать, — я верить не могу!.. Я знать хочу, к чему с лазури небосвода Льет солнце свет и жизнь в волнах своих лучей, Кем создана она — могучая природа, — Твердыни гор ее и глубь ее морей; Я знать хочу, к чему я создан сам в природе, С душой, скучающей бесцельным бытием, С теплом любви в душе, с стремлением к свободе, С сознаньем сил своих и с мыслящим умом! Живя, я жить хочу не в жалком опьяненьи, Боясь себя «зачем?» пытливо вопросить, А так, чтоб в каждом дне, и в часе, и в мгновеньи Таился б вечный смысл, дающий право жить. И если мой вопрос замолкнет без ответа, И если с горечью сознаю я умом, Что никогда лучом желанного рассвета Не озарить мне мглы, чернеющей кругом, — К чему мне ваша жизнь без цели и значенья? Мне душно будет жить, мне стыдно будет жить, — И, полный гордости и мощного презренья, Цепь бледных дней моих, без слез и сожаленья, Я разом оборву, как спутанную нить!.. Январь 1883

«Я не щадил себя: мучительным сомненьям…»

Я не щадил себя: мучительным сомненьям Я сам навстречу шел, сам в душу их призвал… Я говорил «прости» всем светлым убежденьям, Все лучшие мечты с проклятьем погребал. Жить в мире призраков, жить грезами и снами, Без думы плыть туда, куда несет прилив, Беспечно ликовать с рабами и глупцами — Нет, я был слишком горд, и честен, и правдив. И боги падали, и прежние светила Теряли навсегда сиянье и тепло, И ночь вокруг меня сдвигалась, как могила, Отравой жгучих дум обвеяв мне чело, — И скорбно я глядел потухшими очами, Как жизнь, еще вчера сиявшая красой, Жизнь — этот пышный сад, пестреющий цветами, — Нагой пустынею лежала предо мной!.. Но первый вихрь затих, замолкнул в отдаленьи Глухой раскат громов — и ожил я опять: Я стал сбирать вокруг обломки от крушенья И на развалинах творить и созидать. Из уцелевших грез, надежд и упований Я создал новый мир, воздвигнул новый храм И, отдохнув душой от бурь и испытаний, Вновь стал молиться в нем и жечь мой фимиам!.. И в тягостной грозе, прошедшей надо мною, Я высший смысл постиг — она мне помогла, Очистив душу мне страданьем и борьбою, Свет отличить от мглы и перлы от стекла. «Вперед же! — думал я, — пусть старая тревога В твоей груди, боец, заглохнет и замрет, Ты закалил себя, ты истинного бога Прозрел в угрюмой мгле — не медли ж, и вперед!» Напрасная мечта!.. Уходят дни за днями, И каждый новый день, отмеченный борьбой, С бессильным ужасом, с безумными слезами, Раскаты новых гроз я слышу над собой! Святилище души поругано… сомненья Внесли уж и в него мертвящий свой разлад И в мой священный гимн, в смиренный гимн моленья, Кощунственных речей вливают тайный яд!.. Отверстой бездне зла, зияющей мне в очи, Ни дна нет, ни границ — и на ее краю, Окутан душной мглой невыносимой ночи, Бессильный, как дитя, в раздумье я стою: Что значу я, пигмей, со всей моей любовью, И разумом моим, и волей, и душой, Пред льющейся века страдальческою кровью, Пред вечным злом людским и вечною враждой?!. Апрель 1883