<1889>

КОНЬ КАЛИГУЛЫ

Калигула, твой конь в сенате

Не мог сиять, сияя в злате;

Сияют добрые дела.

Так поиграл в слова Державин, Негодованием объят. А мне сдается (виноват!), Что тем Калигула и славен, Что вздумал лошадь, говорят, Послать присутствовать в сенат. Я помню: в юности пленяла Его ирония меня; И мысль моя живописала В стенах священных трибунала, Среди сановников, коня. Что ж, разве там он был некстати? По мне – в парадном чепраке Зачем не быть коню в сенате, Когда сидеть бы людям знати Уместней в конном деннике? Что ж, разве звук веселый ржанья Был для империи вредней И раболепного молчанья, И лестью дышащих речей? Что ж, разве конь красивой мордой Не затмевал ничтожных лиц И не срамил осанкой гордой Людей, привыкших падать ниц?… Я и теперь того же мненья, Что вряд ли где встречалось нам Такое к трусам и к рабам Великолепное презренье.

<1892>

ЗАВЕЩАНИЕ

Меж тем как мы вразброд стезею жизни шли, На знамя, средь толпы, наткнулся я ногою. Я подобрал его, лежавшее в пыли, И с той поры несу, возвысив над толпою. Девиз на знамени: «Дух доблести храни». Так, воин рядовой за честь на бранном поле, Я, счастлив и смущен, явился в наши дни Знаменоносцем поневоле. Но подвиг не свершен, мне выпавший в удел,- Разбредшуюся рать сплотить бы воедино… Названье мне дано поэта-гражданина За то, что я один про доблесть песни пел; Что был глашатаем забытых, старых истин И силен был лишь тем, хотя и стар и слаб, Что в людях рабский дух мне сильно ненавистен И сам я с юности не раб. Последние мои уже уходят силы, Я делал то, что мог; я больше не могу. Я остаюсь еще пред родиной в долгу, Но да простит она мне на краю могилы. Я жду, чтобы теперь меня сменил поэт, В котором доблести горело б ярче пламя, И принял от меня не знавшее побед, Но незапятнанное знамя. О, как живуча в нас и как сильна та ложь, Что дух достоинства есть будто дух крамольный! Она – наш древний грех и вольный и невольный; Она – народный грех от черни до вельмож. Там правды нет, где есть привычка рабской лести; Там искалечен ум, душа развращена… Приди; я жду тебя, певец гражданской чести! Ты нужен в наши времена.

<1897>

А. АММОСОВ

ЭЛЕГИЯ

«Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя; Золотою казной Я осыплю тебя. Саклю пышно твою Разукрашу кругом, Стены в ней обобью Я персидским ковром. Галуном твой бешмет Разошью по краям И тебе пистолет Мой заветный отдам. Дам старее тебя Тебе шашку с клеймом, Дам лихого коня С кабардинским тавром. Дам винтовку мою, Дам кинжал Базалай, Лишь за это свою Ты жену мне отдай. Ты уж стар, ты уж сед, Ей с тобой не житье, На заре юных лет Ты погубишь ее. Тяжело без любви Ей тебе отвечать И морщины твои Не любя целовать. Видишь, вон Ямман-Су Моет берег крутой, Там вчера я в лесу Был с твоею женой. Под чинарой густой Мы сидели вдвоем, Месяц плыл золотой, Все молчало кругом. И играла река Перекатной волной, И скользила рука По груди молодой. Мне она отдалась До последнего дня И аллахом клялась, Что не любит тебя!» Крепко шашки сжимал Хас-Булат рукоять И, схватясь за кинжал, Стал ему отвечать-; «Князь! рассказ длинный твой Ты напрасно мне рек, Я с женой молодой Вас вчера подстерег. Береги, князь, казну И владей ею сам, За неверность жену Тебе даром отдам. Ты невестой своей Полюбуйся поди, Она в сакле моей Спит с кинжалом в груди. Я глаза ей закрыл, Утопая в слезах, Поцелуй мой застыл У нее на губах». Голос смолк старика, Дремлет берег крутой; И играет река Перекатной волной.

<1858>

А. НАВРОЦКИЙ

УТЕС СТЕНЬКИ РАЗИНА

Есть на Волге утес, диким мохом оброс Он с боков от подножья до края, И стоит сотни лет, только мохом одет, Ни нужды, ни заботы не зная. На вершине его не растет ничего, Там лишь ветер свободный гуляет, Да могучий орел свой притон там завел И на нем свои жертвы терзает. Из людей лишь один на утесе том был, Лишь один до вершины добрался; И утес человека того не забыл И с тех пор его именем звался. И хотя каждый год по церквам на Руси Человека того проклинают, Но приволжский народ о нем песни поет И с почетом его вспоминает. Раз ночною порой, возвращаясь домой, Он один на утес тот взобрался И в полуночной мгле на высокой скале Там всю ночь до зари оставался. Много дум в голове родилось у него, Много дум он в ту ночь передумал, И под говор волны, средь ночной тишины, Он великое дело задумал. И, задумчив, угрюм от надуманных дум, Он наутро с утеса спустился И задумал идти по другому пути - И идти на Москву он решился. Но свершить не успел он того, что хотел, И не то ему пало на долю; И расправой крутой да кровавой рекой Не помог он народному горю. Не владыкою был он в Москву привезен, Не почетным пожаловал гостем, И не ратным вождем, на коне и с мечом, А в постыдном бою с мужиком-палачом Он сложил свои буйные кости. И Степан будто знал – никому не сказал, Никому своих дум не поведал; Лишь утесу тому, где он был, одному Он те думы хранить заповедал. И поныне стоит тот утес, и хранит Он заветные думы Степана; И лишь с Волгой одной вспоминает порой Удалое житье атамана. Но зато, если есть на Руси хоть один, Кто с корыстью житейской не знался, Кто неправдой не жил, бедняка не давил, Кто свободу, как мать дорогую, любил И во имя ее подвизался,- Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет И к нему чутким ухом приляжет, И утес-великан все, что думал Степан, Все тому смельчаку перескажет.