1942–1946

За далью – даль

Пора! Ударил отправленье Вокзал, огнями залитой. И жизнь, что прожита с рожденья, Уже как будто за чертой. Я видел, может быть, полсвета И вслед за веком жить спешил, А между тем дороги этой За столько лет не совершил; Хотя своей считал дорогой И про себя ее берег, Как книгу, что прочесть до срока Все собирался и не мог. Мешало многое другое, Что нынче в памяти у всех. Мне нужен был запас покоя, Чтоб ей отдаться без помех. Но книги первую страницу Я открываю в срок такой, Когда покой, как говорится, Опять уходит на покой… Я еду. Малый дом со мною, Что каждый в путь с собой берет. А мир огромный за стеною, Как за бортом вода, ревет. Он над моей поет постелью И по стеклу сечет крупой, Дурной, безвременной метелью Свистит и воет вразнобой. Он полон сдавленной тревоги, Беды, что очереди ждет. Он здесь еще слышней, в дороге, Лежащей прямо на восход… Я еду. Спать бы на здоровье, Но мне покамест не до сна: Еще огнями Подмосковья Снаружи ночь озарена. Еще мне хватит этой полки, Еще московских суток жаль. Еще такая даль до Волги, А там-то и начнется даль — За той великой водной гранью. И эта лестница из шпал, Пройдя Заволжье, Предуралье, Взойдет отлого на Урал. Урал, чьей выработки сталью Звенит под нами магистраль. А за Уралом — Зауралье, А там своя, иная даль. А там Байкал, за тою далью, — В полсуток обогнуть едва ль, — А за Байкалом — Забайкалье. А там еще другая даль, Что обернется далью новой. А та, неведомая мне, Еще с иной, большой, суровой, Сомкнется и пройдет в окне… А той порой, отменно точный, Всего пути исполнив срок, Придет состав дальневосточный На Дальний, собственно, Восток; Где перед станцией последней, У пограничного столба, Сдается мне, с земли соседней Глухая слышится пальба… Но я еще с Москвою вместе, Еще во времени одном, И, точно дома перед сном Ее последних жду известий; Она свой голос подает И мне в моей дороге дальней. А там из-за моря восход Встает, как зарево, печальный. И день войны, нещадный день, Вступает в горы и долины, Где городов и деревень Дымятся вновь и вновь руины. И длится вновь бессонный труд, Страда защитников Кореи. С утра усталые ревут Береговые батареи… Идут бои, горит земля. Не нов, не нов жестокий опыт: Он в эти горы и поля Перенесен от стен Европы. И вы, что горе привезли На этот берег возрожденный, От вашей собственной земли Всем океаном отделенный, — Хоть в цвет иной рядитесь вы, Но ошибется мир едва ли: Мы вас встречали у Москвы И до Берлина провожали… Народ – подвижник и герой — Оружье зла оружьем встретил. За грех войны – карал войной, За смерть – печатью смерти метил. В борьбе исполнен новых сил, Он в годы грозных испытаний Восток и Запад пробудил, — И вот — Полмира в нашем стане! Что ж, или тот урок забыт И вновь, под новым только флагом, Живой душе война грозит, Идет на мир знакомым шагом? И, чуждый жизни, этот шаг, Врываясь в речь ночных известий, У человечества в ушах Стоит, как явь и как предвестье. С ним не забыться, не уснуть, С ним не обвыкнуть и не сжиться. Он – как земля во рву на грудь Зарытым заживо ложится… Дорога дальняя моя, Окрестный мир страны обширной, Родные русские поля, В ночи мерцающие мирно, — Не вам ли памятны года, Когда по этой магистрали Во тьме оттуда и туда Составы без огней бежали; Когда тянулись в глубь страны По этой насыпи и рельсам Заводы – беженцы войны — И с ними люди – погорельцы; Когда, стволы зениток ввысь Подняв над «улицей зеленой», Безостановочно неслись Туда, на запад, эшелоны. И только, может, мельком взгляд Тоски немой и бесконечной — Из роты маршевой солдат Кидал на санитарный встречный… Та память вынесенных мук Жива, притихшая, в народе, Как рана, что нет-нет – и вдруг Заговорит к дурной погоде. Но, люди, счастье наше в том, Что счастья мы хотим упорно, Что на века свой строим дом, Свой мир живой и рукотворный. Он всех людских надежд оплот, Он всем людским сердцам доступен. Его ли смерти мы уступим?.. На Спасской башне полночь бьет…

В дороге

Лиха беда – пути начало, Запев дается тяжело, А там, глядишь: пошло, пожалуй? Строка к строке – ну да, пошло. Да как пошло! Сама дорога, — Ты только душу ей отдай, — Твоя надежная подмога, Тебе несет за далью – даль. Перо поспешно по бумаге Ведет, и весело тебе: Взялся огонь, и доброй тяги Играет музыка в трубе. И счастья верные приметы: Озноб, тревожный сердца стук, И сладким жаром лоб согретый, И дрожь до дела жадных рук… …Когда в безвестности до срока, Не на виду еще, поэт Творит свой подвиг одиноко, Заветный свой хранит секрет; Готовит людям свой подарок, В тиши затеянный давно, — Он может быть больным и старым, Усталым – счастлив все равно. И даже пусть найдет морока — Нелепый толк, обидный суд, Когда бранить его жестоко На первом выходе начнут, — Он слышит это и не слышит В заботах нового труда, Тем часом он – поэт, он пишет, Он занимает города. И все при нем в том добром часе: Его Варшава и Берлин, И слава, что еще в запасе, И он на свете не один. И пусть за критиками следом В тот гордый мир войдет жена, Коснувшись к слову, за обедом Вопросов хлеба и пшена, — Все эти беды — К малым бедам, Одна беда ему страшна. Она придет в иную пору, Когда он некий перевал Преодолел, взошел на гору И отовсюду виден стал. Когда он всеми шумно встречен, Самим Фадеевым отмечен, Пшеном в избытке обеспечен, Друзьями в классики намечен, Почти уже увековечен, И хвать писать — Пропал запал! Пропал запал. По всем приметам, Твой горький день вступил в права. Все – звоном, запахом и цветом — Нехороши тебе слова; Недостоверны мысли, чувства, Ты строго взвесил их – не те… И все вокруг мертво и пусто, И тошно в этой пустоте. Да, дело будто бы за малым, А хвать-похвать – и ни рожна. И здесь беда, что впрямь страшна, Здесь худо быть больным, усталым, Здесь горько молодость нужна! Чтоб не смириться виновато, Не быть у прошлого в долгу, Не говорить: я мог когда-то, А вот уж больше не могу. Но верным прежней быть гордыне, Когда ты щедрый, не скупой, И все, что сделано доныне, Считаешь только черновой; Когда, заминкой не встревожен, Еще беспечен ты и смел, Еще не думал, что положен Тебе хоть где-нибудь предел; Когда – покамест суд да справа — Богат, широк – полна душа — Ты водку пьешь еще для славы, — Не потому, что хороша. И врешь еще для интересу, Что нету сна, И жизнь сложна… Ах, как ты горько, до зарезу, Попозже, молодость, нужна! Пришла беда – и вроде не с кем Делиться этою бедой. А время жмет на все железки, И не проси его: – Постой! Повремени, крутое время, Дай осмотреться, что к чему. Дай мне в пути поспеть со всеми, А то, мол, тяжко одному… И знай, поэт, ты нынче вроде Как тот солдат, что от полка Отстал случайно на походе. И сушит рот ему тоска. Бредет обочиной дороги. Туда ли, нет – не знает сам, И счет в отчаянной тревоге Ведет потерянным часам. Один в пути – какой он житель! Догнать, явиться: виноват, Отстал, взыщите, накажите… А как наказан, так – солдат! Так свой опять – и дело свято. Хоть потерпел, зато учен. А что еще там ждет солдата, То все на свете нипочем… …Изведав горькую тревогу, В беде уверившись вполне, Я в эту бросился дорогу, Я знал, она поможет мне. Иль не меня четыре года, Покамест шла войны страда, Трепала всякая погода, Мотала всякая езда. И был мне тот режим не вреден, Я жил со всеми наравне. Давай-ка, брат, давай поедем: Не только свету, что в окне. Скорее вон из кельи тесной, И все не так, и ты хорош, — Самообман давно известный, Давно испытанный, а все ж — Пусть трезвый опыт не перечит, Что нам дорога – лучший быт. Она трясет и бьет, А – лечит. И старит нас, А – молодит! Понять ли доброму соседу, Что подо мной внизу в купе, Как сладки мне слова: «Я еду, Я еду», – повторять себе. И сколько есть в дороге станций, Наверно б, я на каждой мог Сойти с вещами и остаться На некий неизвестный срок. Я рад любому месту в мире, Как новожил московский тот, Что счастлив жить в любой квартире, Какую бог ему пошлет. Я в скуку дальних мест не верю, И край, где нынче нет меня, Я ощущаю, как потерю Из жизни выбывшего дня. Я сердце по свету рассеять Готов. Везде хочу поспеть. Нужны мне разом Юг и север, Восток и запад, Лес и степь; Моря и каменные горы, И вольный плес равнинных рек, И мой родной далекий город, И тот, где не был я вовек; И те края, куда я еду, И те места, куда – нет-нет — По зарастающему следу Уводит память давних лет… Есть два разряда путешествий: Один – пускаться с места вдаль; Другой – сидеть себе на месте, Листать обратно календарь. На этот раз резон особый Их сочетать позволит мне. И тот и тот – мне кстати оба, И путь мой выгоден вдвойне. Помимо прочего, при этом Я полон радости побыть С самим собою, с белым светом, Что в жизни вспомнить, что забыть… Но знай, читатель, эти строки, С отрадой лежа на боку, Сложил я, будучи в дороге, От службы как бы в отпуску, — Подальше как бы от начальства. И если доброй ты души, Ты на меня не ополчайся И суд свой править не спеши. Не метусись, как критик вздорный, По пустякам не трать огня. И не ищи во мне упорно Того, что знаешь без меня… Повремени вскрывать причины С угрюмой важностью лица. Прочти хотя б до половины, Авось прочтешь и до конца.