ВОЙТЕХ МИГАЛИК

ПАРЕНЬ И ВИШНЯ – Скажи, отчего ты растешь так высоко? – Я прямо из гордого сердца расту. – Плоды твои вянут от горького сока. – Я крону свою вознесла в высоту. – Ты в поле широком стоишь, не скучая. – Тут милые шепчутся каждую ночь. – О чем ты шумишь? – Да уж, видно, стара я, и тяжко молчать, и плакать невмочь… – Поведай! – Сгубили враги атамана. Давно. С той поры пролетели года. – Но кто ты? – Я вишня, заклятая панна. Измены себе на прощу никогда. СОНЕТ НА МИННЕЗИНГЕРСКИЙ ЛАД Что не споем, расскажем - мудреное ли дело,- ведь песне нет предела… Что разорвем, то свяжем. Пусть странно, все ж поверьте: люблю и ненавижу, и смерть в любви я вижу, но не боюсь я смерти. Пурпурные одежды слезами заливаю и не смыкаю вежды. Но нынче, как и прежде, надеюсь без надежды. Зачем – не понимаю. ПРАГА Едва на камень влтавских берегов весна походкой легкою вступает - на древних твоих стенах пыль веков, как на челе раздумья, проступает. Дыханье этих вечных площадей - как песня материнская над нами, и все века истории твоей на башнях бьют орлиными крылами. И те страницы в памяти свежи, но в жилах кровь пульсирует живая. И ты в одно два времени свяжи, невидимую нить не обрывая. Лицо дождями вешними омой - да будет вешний цвет твоей судьбою. О вешний мой, о вечный город мой, все, чем живу, озарено тобою. РЖАВЫЙ ПЛАМЕНЬ Осенним днем однажды, когда листья сквозь золотые сумерки шуршали, ты во дворе под деревом сидел и с юностью своею пил вино: – Твое здоровье!- Ты много раз ей предлагал вина, заглядывал в глаза ее, в глаза волшебные, как некий синий сон. В тот день внезапно к вам на стол упал удар старинных башенных часов, как ставший бронзой одинокий лист. Случилось что-то! Время так звучит настойчиво! И ты, скрывая страх, с улыбкою встаешь из-за стола и юности своей так говоришь: – Сиди и жди меня – я кое-чем сейчас заняться должен. Будь здорова! - Ты, выйдя из ворот, еще не знаешь, что ты ее обманешь. Под ногами поскрипывает тихо честолюбье, а страх твой за воротами остался. Ты входишь в возраст грусти беспричинной, и станет грызть тебя, как ржавый пламень, к уединенью склонная любовь. И сердце, песнь которого вначале другим предназначалась, а отныне тебе осталась - будет тосковать. Взволнованный, в горячке любопытства неоднократно удивишься цифрам, обозначающим движенье ртути, и от таблеток будет ощущенье, как будто долго-долго снег идет. Чем меньше будешь значить, тем сильнее ты ощутишь свою неповторимость - удел обыкновенный тех, кто любит лишь только для того, чтоб быть любимым. И будет грызть тебя, как ржавый пламень, к уединенью склонная любовь. Хоть ничего ты и не совершил, но ты уже назад не возвратишься. А во дворе все так же твоя юность сидит и ждет, и волосы упали ей на глаза. Она сжимает чарку уже окоченевшими руками и песни хриплым голосом орет. ТРИНАДЦАТАЯ ДВЕРЬ От дюжины дверей ключи сумел достать я, двенадцать ведьм и фей я заключал в объятья - весь мой прекрасный, страшный свет. Слова сверкали, как рубины, кропили их и грязь, и вина, в них столько радостей и столько бед. В дверь первую я постучал несмело, не зная сам, мое ли это дело и не занесся ли, себя хваля? В ту пору предавался я мечтаньям, что, если все мы ангелами станем, цветущим раем будет вся земля. У двери следующей я остановился, печальный стон оттуда доносился, час пробил, наступила зрелость. Я все укрыл от материнских слез, лишь утаить не смог войну, туберкулез в плебейской блузе белой. А в третью дверь ворвался без привета, поющим сердцем требуя ответа, отчизны славу я открыл в великий час; весны фанфары после зимних пеней и родины любимой возрожденье, что воскресило нас. К четвертой ринулся я пылко двери - и на пороге встал, глазам не веря,- ведь нет боев; но, целясь вновь, стоят орудия, готовы к встрече, лишь призовет нас человечья вооруженная любовь. А на пороге пятом мне открылось стремление стоять за справедливость, не отступать от убеждений, превозмогать печали, боли, в борьбе не ослабляя воли, и умереть не на коленях. Зажег огни в шестой я зале, и стаи голубей взлетали, присевшие на круге Архимеда. Эпоха нас еще не раз поранит, хоть с нами груз бесценных знаний и революции победа. Печали, муки, посланные богом, меня встречали за седьмым порогом. И даже Иов взбунтовался. Он жизнь мне дал, дабы я остерегся лжи, послушанья, от смирения отрекся,- от божьих таинств только дым остался. К восьмым дверям толпою грустной со мной шли женщины с походкой грузной, уставшие от каждодневных дел, собравшие лишь горькие плоды неблагодарности за тяжкие труды. О, как печален их удел! В девятой зале, средь дымов и злата, звучала музыка судьбы – Аппассионата - и грудь мою пронзила страсть. Вот мой совет тому, кто в ней увязнет, спасения искать в сарказме - или навек пропасть. А из аркадской залы из десятой вслед за Орфеем в мир теней проклятый я убежал – и наконец постиг, что песня никогда не продается и истина прекрасна. Пусть смеется, кто хочет. Примитивный смех. К одиннадцатой зале незаметно я подошел, там встречи ждал заветной, и в этой настороженной тиши, ища слова со всех окраин света, составил для тебя я сто сонетов об одиночестве души. Я на двенадцатом узнал пороге, что не миную никогда тревоги и снова сердце призовет к борьбе. Осенний вихрь умчался ночью, рой унеся пустых пророчеств,- я верность сохранил тебе. И вот стою я у дверей последних, растратил состояние наследник. Что в зале я тринадцатой найду? Открыть ли дверь одним движеньем сразу? И что за ней? Пустые фразы, сулящие небытие, беду? Стих, дверь открой. Печальные мотивы едва звучат, несмелы и тоскливы, о старости, о ряде долгих зим, о том, чего мы не желаем писать, из мыслей прогоняем, о чем охотнее молчим.