ЛАЦО НОВОМЕСКИЙ

ВОСКРЕСЕНЬЕ В звездное платье наспех одета, ночь выбегает на берег пустынный из городского движенья и света, из многолюдной, дымной гостиной, где ее только что угощали, где она только что весело пела… Ночь захотела любви и печали, ночь тишины, тишины захотела. Звезды мерцают. Рельсы сияют. Да светофоры-хамелеоны ежеминутно цвета изменяют: желтый – на красный и на зеленый. Друг мой продрог. Сигареты не тушит. Шутит – такая у друга манера. Девушке друга, к стихам равнодушной, я декламирую Аполлинера. Я декламирую с выраженьем… Берег пустынный. Холод собачий. Для человека с воображеньем все в этот вечер должно быть иначе. Может быть, звонкие строфы поэта и западут этой девушке в душу… Но ни поэты, ни сигареты нас не согреют и не обсушат. Если тебя хорошенько продуло - чувствуешь старым себя и усталым, после таких пешеходных прогулок голод является с волчьим оскалом. Как хорошо тогда в полуподвале «У двенадцати слез Девы Марии» посидеть, к бокалу прилипнув губами, помолчать, послушать, о чем говорили за соседним столиком, сдвинувши кружки, молодые подвыпившие солдаты: о любви, о выпивке и о службе, и опять: кого-то, кто-то, когда-то… Ибо ведь невозможно, невыполнимо до конца себя рассказать словами, в лучшем случае худшую половину собутыльник выложит перед вами. Ибо только однажды, только однажды без колебаний и дипломатий сердце свое обнажает каждый перед любимой, и то – до объятий. И погружаешься с головою в тему, единственно дорогую, и забываешь все деловое, то есть уже половину другую. Ибо известно лишь музыканту, весельчаку-профессионалу, как на гармони за малую плату радость отмеривать людям помалу. Даром, что песенка эта убога, ветхозаветна и неказиста - мы разворовываем понемногу радость у старого гармониста. Много вещей мы не видели сами, по восхищенно о них говорили, ну, например, о готическом храме, о неземной чистоте его линий. Нынешний день привередливым людям кажется чем-то обычным и пошлым, мы иногда удивительно любим встретиться с мертвым, загадочным прошлым, чтобы, рукой мертвечину потрогав, тихо шептать: вот была красотища!… Даром что прошлое часто убого, малопонятно, никчемно и нище. Разнообразья мы захотели, малую толику самообмана: как бы мы прожили без светотени, что бы мы делали без тумана, без изменений, вливающих в жилы новые силы – как бы мы жили?… Мы еще живы. Пока еще живы. Мы еще в гроб себя не уложили! Тоненький голос волынки пастушьей и трескотню современных ударных мы одинаково любим послушать, мы одинаково благодарны. Не выходить бы из этого круга; музыка, выпивка, сердца истома… Но уже поздно: девушку друга ждут не дождутся родители дома. Это поэты-идеалисты нам о любви бесконечной твердили: все мирозданье – хоть провались ты, только б любить до креста на могиле, выпить до дна эту красную чашу, только б любить – ценою любою, несовершенную, краткую нашу жизнь до краев переполнить любовью! Но ведь известно: поэты витают в странах, которые создали сами. Девушка друга – она не такая: не забывает о папе и маме. Мы разбираем шляпы в прпхожей. Ночь помрачнела, стала как уголь. Что-то на трезвую не похожа благоразумная девушка друга…, Ночь одиночества хочет. И редких гонит прохожих, домой загоняя. Ночь в обнаженных запуталась ветках, тихо парит над простором Дуная. Ходит с винтовкой матрос величаво, ходит, мечтая о бурных походах. Тихо. Лишь волны возле причала скрежещут под тяжестью пароходов. * * * На кувыркающихся глядя обезьян, мы вспоминаем о далеком детстве: забытые безумства. Да, африканские уплыли корабли. Мартышка старого шарманщика смешная Кики, бедняжка, умерла от ностальгии. Далекое – прощай же детство! Но остаются с нами навсегда неистовые выходки Вийона, подобные той виселичной петле, которая хотела задушить его и Янко Краля. Маркиз де Сад, фантазии его, зажегшие Париж. Бастилии пылающие окна под гром рукоплесканий на галерке. А жизнь Вазир-Мухтара, смерть его, твои, о милый Незвал, строфы, мозаика из тысячи вещей! Забавы детства – огромный монумент округлых лиц и круглых слез, кругов на зеркале воды, что круглым камешком разбита, колечки дыма первых сигарет… Когда хранила бы земля игрушки детства, она не стала бы по эллипсу кружиться, а стала бы описывать круги - как в детских играх: «Колесо-колесико, за четыре грошика…» Так тысячу раз прощай, недавнее детство, забытые наши безумства. Не спрашивайте ребенка – как же случилось, что грусть его плачет над сломанною игрушкой. Сломались круги – на четыре угла распались. Взгляните: рисунок сломан и перекошен - этот ромбоид – детских забав обломки.