ПРОЛОГ Коня крылатого седлать, поэт, не станем, нам не витать в заоблачном просторе, с землей связали нас любовь, и гнев, и горе, мы эту землю не оставим. Без верных крыльев верного Пегаса нелегок путь, но ты из-под ладони, как странник, разглядишь на небосклоне цель путешествия, и, может статься, туда удастся пешком добраться. О, дайте, матушка, благословенье! Не плачь, сестра, возлюбленная. Лучше благословите вы мое оружье и уповайте. Ждите возвращенья. Друзья мои, вы явственней, чем прежде, меня бросаете в последний час разлуки, но все ли знаете, что я – в одной надежде: на ваши руки! Наступит время – время наступило! Вот мой клинок. Звенит о шпагу шпага. Луч солнца! Если б мог тебя вонзить я в глубины мрака! Наступит время – время наступило! Все хлопоты закончил, завершил я. Убил ли, боже? Хорошо ль убил я? Дай силу мне. Уверенности силу! ПОСВЯЩЕНИЕ Нет, не случайно сквозь «измы» всяческой породы пророс лавр ленинизма и осеняет народы. Сквозь всевозможные «измы» только один из стольких - бесспорный лавр ленинизма, выигравший историю! * * * Сильней, чем плач воды на перекатах, туда манит меня паром знакомый, где утки опускаются все в более глубокие и сладкие затоны. Вы можете их угадать заранее по блеску в воздухе, покуда стая кружится в ожидании свидания с печалью уток древнего Китая. Они умчатся,- тростники останутся их шорохом шуршать первоначальным… Они сегодня на Градчаны тянутся; и вот – одна, и тоже – на Градчаны… Сквозь тучи, мимо башен с гордым прошлым, летит… И шея нежная ранима… Не знаю, что мне делать с этим перышком: она его на берег уронила. В ТРАМВАЕ Ребята едут из лесхозов, шумят в трамвае, на площадке. Весьма изящную блондинку коробят эти непорядки. Она домой из театра едет. Не на такси. Пришлось – в трамвае. В клубок свернувшись по-барсучьи, она тихонько злость срывает. В меха кокетливо упрятанную, высовывает дама голову на шум ликующей площадки, на смех бригадника веселого. Она плечами пожимает. Лиса седая шерсть ерошит - подарок пана фабриканта за этот год, что вместе прожит. Где вы расстраивали нервы? Над чем вы целый день трудились? Таскали перстни и браслеты? В наряды новые рядились? Американская прическа и кружев белизна брабантских не стоит грязи на ботинках смеющихся вот здесь бригадниц. Пусть нос лиса седая морщит на ваших дорогих обновах. Стократ дороже мне охапки ветвей заснеженных, сосновых, которые везут в подарок (все – свежее и все – лесное!) простоволосые девчата, смеясь за вашею спиною. Как убиваете вы время, вы – то брюнетка, то шатенка? Включаете радио – Лондон? Волос меняете оттенки? А кто опрыскал вас духами, что Францией благоухают? С такими длинными ногтями и на рояле не играют. Вы любите литературу? Я вижу книжку на коленях. Она успешно согревает живот, привыкший к сытой лени. Когда, еще совсем недавно, мы к голодухе привыкали, нетронутую отбивную вы от себя отодвигали. В обед – вам гренадин предписан. Лимонный сок – на ужин пьете. О сбережении фигуры вы в круглосуточной заботе. В каком убожестве ужасном вы провели младые годы - уже низвергнутого мира уже отвергнутая мода! Вы – худосочнее, бледнее, больнее ландышева цвета. А для чего? Для сохраненья осиной талии все это. Для сохранения химеры - красы, которая не в моде и не приносит дивидендов ни на Парнасе, ни в народе. Морщин красноречивых веер. В глазах угасших спит усталость. Они подведены до сини, но это оттеняет старость. Быть может, фабрикант ваш бывший еще не сразу вас оставит: за бывшие свои заводы бутылку с вами он раздавит и в напомаженные губы, что улыбаются несчастно, высокомерно улыбаясь, он влепит поцелуй бесстрастный. Глаза, которые потухли и не сияют вечерами, прижмет к пенсне, к толстенным стеклам, как бабочку – к оконной раме. Искусанные ваши губы под жирным кремом вянут, старясь, и все-таки остался выход, два выхода у вас осталось. Угаснут пурпурные ногти, и сникнете вы вместе с ними. А может быть, привыкнут ногти сдирать кору с больной осины, как это делают в посадке, которую болезни точат, бригадники, что иа площадке над вами весело хохочут. Я спрашиваю, что вы мните, ленивая, большая кошка, когда вы пальчик свой слюните и трете шелк чулка немножко? Два выхода: начать работать или же кончить жизнь у Влтавы, плыть по ее спокойным волнам Офелией, без лилий славы.