Служение

Благочестивые вожди сначала У смертных были. Меру, чин и лад Они блюли, когда, творя обряд, Благословляли поле и орала. Кто смертей, жаждет справедливой власти Надлунных и надсолнечных владык, Они не знают смерти, зла, несчастий, Всегда спокоен их незримый лик. Полубогов священная плеяда Давно исчезла. Смертные одни Влачат свои бессмысленные дни, Нет меры в горе, а в веселье лада. Но никогда о жизни полноценной Мечта не умирала. Среди тьмы В иносказаньях, знаках, песнях мы Обязаны беречь порыв священный. Ведь темнота, быть может, сгинет вдруг, И мы до часа доживем такого, Когда, как бог, дары из наших рук, Взойдя над миром, солнце примет снова.

Мыльные пузыри

На склоне жизни облекая в слово Дум и занятий многолетних мед, Из понятого и пережитого Старик свой труд итоговый плетет С мечтой о славе свой затеяв труд, Намаявшись в архивах и читальнях, Юнец-студент спешит вложить в дебют Все глубину прозрений гениальных. Пуская из тростинки пузыри И видя, как взлетающая пена Вдруг расцветает пламенем зари, Малыш на них глядит самозабвенно. Старик, студент, малыш — любой творит Из пены майи[83] дивные виденья, По существу лишенные значенья, Но через них нам вечный свет открыт, А он, открывшись, радостней горит.

После чтения «Summa Contra Gentiles»[84][85]

Когда-то, мнится, жизнь была полнее, Мир слаженнее, головы — яснее, Еще наука с мудростью дружила, И веселее жить на свете было Всем тем, кем восхищаемся, читая Платона и писателей Китая. Когда, бывало, в «Суммы» Аквината, Как в дивный храм, где мерой все заклято, Входили мы, нас ослеплял лучистый Блеск истины, высокой, зрелой, чистой: Там дух природой косной правил строго, Там человек шел к богу волей бога, Там в красоте закона и порядка Все закруглялось, все сходилось гладко. А мы-то, племя позднее, мы ныне Обречены всю жизнь блуждать в пустыне. Тоска, борьба, ирония, сомненья — Проклятье нынешнего поколенья. Но наши внуки, наших внуков дети И нас еще в другом увидят свете, И мы еще за мудрецов блаженных У них сойдем, когда от нас, от бренных, От наших бед, от суеты несчастной Останется один лишь миф прекрасный. И тот из нас, кто менее других В себе уверен, кто всегда готов К сомненьям горьким, в сонм полубогов Когда-нибудь войдет у молодых. И робким, неуверенным, смятенным Завидовать, быть может, как блаженным Потомки наши станут, полагая, Что в наше время жизнь была другая, Счастливая, без мук, без маеты. Ведь вечный дух, что духу всех времен Как брат родной, живет и в нас, и он Переживет наш век — не я, не ты.

Ступени

Цветок сникает, юность быстротечна, И на веку людском ступень любая, Любая мудрость временна, конечна, Любому благу срок отмерен точно. Так пусть же, зову жизни отвечая, Душа легко и весело простится С тем, с чем связать себя посмела прочно, Пускай не сохнет в косности монашьей! В любом начале волшебство таится, Оно нам в помощь, в нем защита наша. Пристанищ не искать, не приживаться, Ступенька за ступенькой, без печали, Шагать вперед, идти от дали к дали, Все шире быть, все выше подниматься! Засасывает круг привычек милых, Уют покоя полон искушенья. Но только тот, кто с места сняться в силах, Спасет свой дух живой от разложенья. И даже возле входа гробового Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный, И путь опять начнется непрерывный… Простись же, сердце, и окрепни снова.

Игра в бисер

И музыке вселенной внемля стройной, И мастерам времен благословенных, На праздник мы зовем, на пир достойный Титанов мысли вдохновенных. Волшебных рук мы отдаемся тайне, Где все, что в жизни существует врозь, Все, что бушует и бурлит бескрайне, В простые символы слилось. Они звенят, как звезды, чистым звоном, И смысл высокий жизни в них сокрыт, И путь один их слугам посвященным — Путь к средоточью всех орбит.

Три жизнеописания

Кудесник

Это было тысячи лет назад, и владычествовали тогда женщины; в родах и семьях почитали и слушались матерей и бабок, при рождении ребенка девочка ценилась гораздо выше, чем мальчик.

Жила в деревне одна прародительница, лет ста или старше, которую все чтили и боялись, как царицу, хотя она уже с незапамятных времен, почти что пальцем не шевелила и слова не молвила. Часто сидела она у входа в свою хижину, окруженная свитой прислужников-родственников, и женщины этой деревни приходили засвидетельствовать ей свое почтение, рассказать о своих делах, показать ей своих детей; приходили беременные и просили, чтобы она дотронулась до их чрева и дала имя ожидаемому ребенку. Прародительница иногда клала руку им на живот, иногда только качала головой или вообще не шевелилась. Слова она редко произносила; она только была на месте; она была на месте, сидела и правила, и жидкими прядями окаймляли желтоватые седины ее дубленое, проницательное лицо орлицы, она сидела и принимала почести, подарки, просьбы, известия, отчеты, жалобы, сидела, известная всем как мать семи дочерей, как бабка и прабабка множества внуков и правнуков, сидела, храня в резких чертах лица и за коричневым лбом мудрость, предания, законы, обычаи и честь деревни.

вернуться

83

Майя — в индийской религиозной философии понятие мирозиждительной, космической иллюзии, которая Должна быть преодолена усилием самоуглубления. «Для того, кто достиг состояния истины и действительности, весь видимый мир исчезает» («Веданта-сутра-бхашья», II. 1, 14).(Комм. С. Аверинцева).

вернуться

84

«Сумма против язычников» (лат.)

вернуться

85

«Сумма против язычников» — наряду с «Суммой богословия» — один из двух важнейших трудов крупнейшего философа-схоласта Фомы Аквинского (1225–1274). Обе «Суммы» в соответствии со своим наименованием стремятся дать законченный итог всего смыслового содержания средневековой христианской культуры. Гессе, увлекавшийся идеями Фомы Аквинского, сделал одним из героев своего романа «Нарцисс и Гольдмунд» монаха Нарцисса, истового и безупречного служителя «чистой духовности» средневековья; таким образом, мотив «Сумма против язычников» как бы перекидывает мост между двумя романами Гессе, выявляя некое тождество Нарцисса и Кнехта.(Комм. С. Аверинцева).