— Не буду отвечать, — решительно заявила Лена. — Дайте мне воды.

На офицера это не произвело никакого впечатления.

— Отвечать не буду, — повторила Лена, и гестаповец почувствовал в осипшем голосе непокорную силу.

Офицер дал знак часовому. Тот вышел и скоро вернулся со стаканом воды. Лена взяла стакан и, подняв его дрожащей рукой на высоту глаз, посмотрела воду на свет. Вода была чистой, на ощупь тепловатой. Рука все дрожала. Со стороны можно было подумать, Лена решала: «Пить или не пить? Принимать или не принимать „милость“ врага?» Она поднесла стакан к сухим губам и с жадностью отпила один глоток. Стакан затрясся в ее руках, крупные капли выплеснулись и, ударяясь о половицы, разлетелись. Соленая вода, попав в трещины губ, вызвала жгучую боль. Слеза проложила по худой щеке извилистую стежку. Глаза лихорадочно заблестели. Лена посмотрела на эсэсовца с такой жгучей ненавистью, что у того рука, игравшая портсигаром, вздрогнула и невольно потянулась к пистолету. А Лена, точно поняв это движение, подалась вперед. Ей хотелось бросить стакан с горько-соленой водой в лицо гитлеровцу, плеснуть прямо в глаза. Офицер встал.

— Застрелю! — крикнул он.

— Стреляй! — Лена бросила стакан. Стекло, ударившись о каменную стенку, зазвенело осколками, а соленые брызги, разлетаясь, упали на мундир гестаповца. — Стреляй! — держась обеими руками за грудь, говорила Лена. — Стреляй! — звенел ее голос.

Неожиданно раздался взрыв и здание зашаталось. За первым взрывом послышался второй.

— Это наши, — с радостью произнесла Лена и, повернувшись к офицеру, выкрикнула: — Слышите? Это наши! На-ши!..

— Увести! — бросил офицер и поспешно вышел из комнаты.

Лена шла в сарайчик, прислушиваясь к разрывам. Артиллерийский обстрел продолжался долго, и она, ликуя, считала разрывы. Но вот грохот оборвался, смолк, и за Леной опять пришли, «Теперь, наверное, все — конец», — подумала она. Офицер сидел на том же месте. На столе стояли графин и два стакана. Немного поодаль от графина, на газете, лежал хлеб, нарезанный тонкими ломтиками. Начался допрос.

— В Нижне-Чирской была?

— Была. И узнала, в какую яму гестаповцы живыми закопали детей детского дома.

— Ложь!

— С куклами, с игрушками закопали. Знаю фамилию гестаповского офицера, который…

— Замолчи. — Щетинистые брови на выпуклом лбу шевелились, глаза сузились и впились в девушку.

— Где у русских военные склады?

— Там, где им положено быть.

— А в городе у Чуйкова есть?.. На плане можешь показать?

Офицер налил стакан воды и медленно-медленно выпил. Потом налил другой стакан, поставил его на край стола.

— Пей, — предложил он.

Лена не отозвалась. У нее мелькнула надежда увидеть город, услышать голоса своих людей, еще раз взглянуть на солнце. Решение принято. Пусть все, о чем она думала, не сбудется, пусть! Но она еще раз пройдет по родной земле, вдохнет глоток свежего воздуха и умрет так, как умереть положено. Она сделала вид, что колеблется в своем решении. Тогда офицер сам подал стакан воды. Лена взяла его, но пить не стала, а подержав в руке, поставила на подоконник. Эсэсовец крикливо приказал:

— Пей!

Лена решительно взяла стакан и до дна выпила его. Затем, не спрашивая позволения, подошла к столу и налила еще стакан. И эту воду выпила. Ей стало легче.

— На плане не сумею объяснить, где склады, — хитрила она. — Могу показать на местности.

И Лена в предрассветный час вывела гитлеровцев на огонь батальона своего брата, о котором она ничего не знала. Это она во весь голос крикнула: «Стреляйте, товарищи! Стреляйте!»

…На груди у Лены нашли записочку: «Я очень люблю жизнь и очень хочу жить. Ну, а если умру, значит, иначе не могла поступить». Долго стоял над трупом Лебедев, вглядываясь в родные черты. Потом взял сестру на руки и понес ее. Он шел с высоко поднятой головой и не замечал, как обнажались головы бойцов при встрече с ним. Прошел одну траншею, свернул во вторую. И казалось, спустится на берег, смело ступит в ледяную воду, перешагнет Волгу и пойдет дальше, пойдет по всему свету, чтобы сказать всему миру: «Смотрите на нее. Смотрите и помните: она умерла, как солдат, как воин самой справедливой армии, умерла, защищая Родину и мир на земле».

Вот и конец траншеи. Дальше — спуск к Волге. Лебедев остановился. Брезжил рассвет.

— Вот здесь и похороним, — сказал он.

И, когда посветлел восток, в морозном воздухе, над свежей могилой прогремели залпы салюта, последняя воинская почесть бессмертной.

Лебедев, вернувшись в свой блиндаж, резким движением повесил автомат на стенку и лег на койку. Ему хотелось на время забыться, остаться наедине со своими мыслями, которые унесли его в мир судеб дорогих и близких ему людей. «Что станет с Алешей, с Машенькой, если… если…»

Дежурный связист прервал думы Лебедева, ему звонили из штаба полка. Комбат нехотя поднялся и вялым шагом подошел к телефону. Говорил начальник штаба полка. Он предупредил Лебедева о том, чтобы комбат был готов к военному совещанию в любой час у комдива.

— Александр Ильич может вернуться от командарма в любую минуту, — заключил начштаба свой разговор с Лебедевым.

Комбат по голосу и тону, каким говорил начальник штаба, понял, что Чуйков собирал генералов не на чаепитие. И не надо быть особо прозорливым, чтобы предположить нечто важное и существенное, о чем мог говорить генерал. Кое-кто из старших офицеров уже знал, что у командующего фронтом Еременко накануне состоялось совещание с командующим армиями. Было известно и то, что сам командующий фронтом на несколько дней отлучался с фронта по вызову более высокого начальства. И это было верно: командующих фронтами вызывал на совещание представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-полковник Василевский, прибывший координировать наступление трех фронтов — Юго-западного, Сталинградского и Донского.

Командующий Сталинградским фронтом Еременко, ознакомившись с планом наступления под Сталинградом, был обрадован, он увидел в нем и свои мысли, и свои соображения, о которых официальным путем докладывал Верховному Главнокомандованию еще в первой половине октября. Такой план, следовательно, был ему очень близок, и выполнять его хотелось с большим усердием. Напутствуя командующих армиями и желая им успехов, Еременко, задержав Чуйкова, сказал ему:

— Ну, Василий Иванович, уверен, ваша армия и на этот раз с блеском выполнит свою задачу.

Командиры дивизий ждали Чуйкова.

Разговор между ними не клеился, каждому думалось: «Что скажет командующий? Что?»

Родимцев волновался не меньше других. Он зашел в комендантский блиндаж и оттуда позвонил своему начальнику штаба, приказав ему собрать на совещание командиров полков и батальонов. Он еще не знал, что скажет командующий армией, но по духу и смыслу всего происходящего был уверен, что слухи о наступлении, как подводное течение, просочились в его полки, и не дать выхода этому течению было бы непростительной ошибкой. И генерал, вопреки своей привычке говорить коротко и спокойно, на этот раз изменил своему характеру. Его голос не мог скрыть радостного возбуждения, и он не пытался этого делать.

Командующий вошел в блиндаж какой-то новой для него походкой, легкой и молодцеватой. Он энергично оглядел собравшихся. Взгляд его был прямой, без суровости и отчуждения. Его глаза откровенно говорили: «Знаю, знаю, чего вы ждете от меня».

— Все собрались? — спросил Чуйков. — Вы, товарищи генералы, видимо, догадываетесь, зачем я вас пригласил. Да, я официально подтверждаю — наступление начинается, обещанный праздник пришел на нашу улицу раньше, чем мы могли предположить. С наступающим праздником, товарищи офицеры! — голос командующего задрожал, и эта дрожь передалась всем. — Объявите войскам, поздравьте бойцов и командиров с этим наступающим праздником. Воздайте им должное. Мне кажется, что некоторые командиры несколько были скуповаты на поощрения. В особенности вы, Петр Ильич, — обратился командующий к Медникову. — Как вы себя чувствуете на своем мыске?

— Неплохо, Василий Иванович. А теперь тем более. Скоро жилищный кризис разрешим самым радикальным образом.

— Даже? — полушутя произнес командующий и, согнав с лица улыбку, сказал обычным деловым тоном: — Нам приказано атаковать противника. Не обороняться, а атаковать, — повторил Чуйков таким тоном, как будто атака уже началась, и генерал сидел на командном пункте. — Атаковать теми же силами, какими располагаем. Атаковать взводом, отделением, одним солдатом. Штурмовая группа — основная и главная форма уличного боя, нашего наступления, нашей атаки. Накапливаться для броска в атаку незримо, без-шума. Полезешь ротой — выбьют, атакуешь взводом — тот же результат, а пять — десять ловких и бесстрашных бойцов, обвешанных гранатами, вооруженных автоматами, кинжалом, могут блокировать целый гарнизон. Общеармейские задачи: восстановить общую линию фронта армии на всем ее протяжении, лишить противника возможности снимать с нашего участка отборные немецкие дивизии. Вот так, товарищи генералы. — Он помолчал. — На плечи нашей армии Верховное Командование возложило важную задачу. От ее успешного выполнения в немалой степени будет зависеть исход всей операции под Сталинградом. — Командующий вынул из кармана носовой платок. Вытер вспотевший лоб. — Вы, конечно, хотите знать масштабы нашего наступления? — спросил командующий, — но об этом пока преждевременно говорить. Итак, товарищи, будем и мы наступать.