‹10 ноября 1880›

ДРЕВОРУБ

(Из народных преданий)

По тропам жизни я блуждал немало, добра и правды страстно я искал, в них веруя, как в высшее начало. И вот я в чащу темную попал: дороги нет, вокруг лишь бор косматый; страх все сильнее сердце мне сжимал. А с запада уже. неслись раскаты, сверкали вспышки… И у сердца я спросил: «Скажи, меня ведешь куда ты? Кромешной тьмой тогда, вся жизнь моя мне показалась: по было мгновенья, чтобы прошло; отравы не тая. И вскрикнул я в тревоге и смятенье: «Кто выведет на лоно тихих вод меня от этих бурь и возмущенья?» И вот гляжу: сквозь бурелом идет уверенно, в простом кафтане синем, рабочий. «Брат, куда твой путь ведет? — я закричал. — Как счастлив я, что ныне ты мне ниспослан благостной судьбой, чтоб провести сквозь дебри и пустыня!» «Идем!» — сказал он; силою живой вся стать его могучая дышала. И как во сне пошел я, сам не свой. В руках топор держал он, и завалы, где все в один сплошной клубок сплелось, где ввек нога, казалось, не ступала, откуда мне бы, одному, пришлось во тьму вернуться, — твердою рукою он разрубил, и мы прошли насквозь! В яру холодном, там, где под скалою ручей, бурля, нам преградил проход, — ударил вновь: шумя густой листвою, дуб. повалился, образуя брод. На это я смотрел и удивлялся. Лес поредел, а мы всё шли вперед, простор светлее после тьмы казался. Вот к полю мы широкому пришли: куда б вокруг наш взор ни устремлялся, — скользил вдоль ровной и пустой земли, ни грани, ни преграды не встречая, ни тех дорог, чтоб к селам привели. Но пристальней…вглядевшись, различаю, что среди поля тут и там стоят подобья черных птиц, а что — не знаю. Их неподвижный, бесконечный ряд как по линейке вытянут: чем дале, тем больше их насчитывает взгляд. Мы к этим черным точкам зашагали, и, подойдя, я с ужасом узнал: не птицы — виселицы там стояли. На каждой ветер труп еще качал. Забилось сердце в муке и тревоге, но проводник спокойно мне сказал: «Таков наш — путь! Не бойся той дороги, которой лучшие из лучших шли! Святой земли коснулись наши ноги! Склоки главу!» И оба мы в пыли у виселицы на колени пали, свои сердца горе мы вознесли. Когда же, помолившись, споли не тали, топор свой провожатый в руки взял и размахнулся: разом затрещали все виселицы; глухо застонал степной простор, и в небе загремело, исчезли трупы, чистый путь лежал. Мой проводник, пошел вперед. Несмело и я за ним; шли не один мы мае, но вот на поле что-то зачернело, как будто жук навозный. Всякий раз, как мы смотрели, — больше становился, и вскоре видим — церковь возле нас. Пылали свечи. Медленно струился кадильный ладан перед алтарем, панов унылый к небу возносился. На алтаре, пред тучным божеством, сердец горячих, ранами покрытых, дымилась груда; золотым кольцом прикованный и терньями повитый лежал там Разум; благостно попы уж на него точили нож о плиты. И хор гремел: «Блаженны все столпы, все, что, по видев, в бога верят свято, что лобызают след его стоны, а сами поднимают нож на брата! Наш бог — затоптанная в грязь Любовь, убитый Разум! Ныне, как когда-то, во имя бога тащим на убой Любовь и Разум. О, прими, наш боже, тот дар, что мы слагаем пред тобой!» И проводник сказал мне: «Это — ложе сна вечного, заклятой злобы глас, той темноты, что светом стать не может!» И, камень взяв, лежавший возле нас, в церковное он бросил средостенье, и то же сделать мне он дал наказ. Загромыхали о стену каменья; и он топором опоры подрубил — м повалилось с грохотом строенье, земля встряслась, все небо мрак покрыл, — и в- третий раз вокруг все загремело. Я, содрогаясь, спутника спросил: «Да кто же ты, творишь какое дело?» Он рек: «Я древоруб, ты видишь сам! Готовлю путь свободе, правде смело. Ты хочешь? Я топор тебе свой дам. Как я служил, служить ты будешь миру! В том цель твоя и путь лежит твой там! Пойдешь?» — «Пойду!» И он мне дал секиру.

‹1882›

П Р Е Д О С Т Е Р Е Ж Е Н И Е

О, не люби меня, родная! Когда ты. ищешь слов красивых, И клятв, и обещаний лживых, И пиршеств роскоши и страсти, Чтоб нервы млели, дух спирало, Кровь закипала огневая И сердце ныло, замирало, — Когда ты в этом видишь счастье, То не люби меня, родная! О, не люби меня, родная, Когда ты хочешь, жить в покое, Как сад плодовый над рекою, Детей растить и понемногу, Спокойно выводить их в люди, Приданым дочек награждая, Благословить невест, в дорогу, — Со мною вряд ли это будет… Нет, не люби меня, родная! Борец я, рыбка золотая, Простой работник твердорукий, И ждут меня труды и муки, И бури ждут меня на свете, И, может быть, ладья потонет, В которой плыть нам, жизнь встречая… Но если страх тебя не тронет И можешь взять ты весла эти, — Тогда люби меня, родная!