‹1924›

КОМСОМОЛЕЦ

(Баллада)

…Кончился бой… Желто-синие клочья снова над станцией треплют свой шелк… К пленным, столпившимся молча, сам куренной подошел… Смотрит — огнем прожигает до кости… Хлопцы стоят — побледнели как мел… Пьяная смерть набивается в гости, в  сумрачном блеске наган занемел… — Есть комсомольцы меж вами! Я знаю!.. Каждому пуля поставит печать… — …Стиснуты губы: тоска гробовая. Но продолжают молчать… — Вот так ребята, стройны да красивы! Жалко расстреливать всех! Эй, оглянитесь… и солнце, и нивы… — Смех. — Ну, так пощады не знать и родному! Вас не оплачет пылающий край!.. — Вышел один… и сказал куренному: — Я — комсомолец… Стреляй!..

‹1927›

ВОРОНЕНОК Был день неясный, как спросонок. Под крик и карканье в листве  упал на землю вороненок, и я поймал его в траве. Забилась пойманная птица с безмолвным ужасом в глазах. Но не могло угомониться, кричало, каркало в ветвях. И детство вспомнилось былое под этот весь переполох, когда заботливой рукою я птицу положил на мох. Глядел безмолвно вороненок, но ужас исчезал в глазах… И я ушел. И стало сонно опять в замолкнувших ветвях.

‹1938›

ДЕКАБРЬ Все затихло в доме к ночи. На столе стоит вино. Декабря седые очи смотрят в синее окно. Мне глядеть не наглядеться на морозную зарю. Может, хочется погреться, чарку выпить декабрю? Он стучится, в щели дует, бородой к стеклу прильнул. За окно, во мглу седую, я бутылку протянул. И заснеженным, крылатым рукавом взмахнула ночь. Захмелел декабрь косматый и пошел, шатаясь, прочь.

‹1938›

О, ЕСЛИ Б!.. Осенний вечер. Стынут клены. Струится легкий полумрак. Гудок сирены отдаленный и чей-то быстрый, легкий шаг. Минулось… На висках — снежинки Зачем я не сказал: «Постой!» — и счастье в аленькой косынке рассталось навсегда со мной… А небеса — мутней опала, и снова осень, снова мгла… О, если б, если б юность знала и старость мудрая — могла!..

‹1939›

ТЕРРИКОНЫ И поля, и мосты, и вагоны, и протяжная песня — слышней… Терриконы мои, терриконы, пирамиды донецких степей! Где земля заждалась возрожденья, где лишь дикие травы цвели, неустанным трудом поколенья вас под самое небо взнесли. В ваших недрах, темнея угрюмо, закипала глухая гроза: здесь шахтерские горькие думы, подневольная, злая слеза. Это — в прошлом… А выше, над кручей, словно знамя летя в небеса, наш порыв, боевой и кипучий, наших вольных людей голоса! Мы ступаем вперед непреклонно, и опять они в песне моей, — терриконы мои, терриконы, пирамиды донецких степей. И стоите вы друг подле друга, молчаливая, строгая рать… Малышом собирал я здесь уголь, чтобы — взрослым — напевы сбирать.

‹1947›

ДОНЕТЧИНА МОЯ! Донетчина моя, твоих ветров дыханье я ощущаю вновь, как прежде, как в былом, когда в лучах зари цветов благоуханье я так любил встречать над голубым Донцом. Я ощущаю мощь порыва трудового и в голосах степей, и в гомоне лесов, и музыку гудков твоих я слышу снова, Донетчина моя, бессменная любовь! Вон шахты вдалеке… Гляжу на них, гляжу я, и песнь рождается, слетает с губ моих. Пускай снега кругом, но в сердце май бушует, чуть вспомню о тебе, и в сердце — новый стих. И снова молод я, и в радужном свеченье весь мир передо мной, и счастьем полон я; я, как струна, звучу, охваченный волненьем, объятый пламенем, Донетчина моя! Полями я иду и знаю: там, под ними, огромный дивный мир таится в глубине, и дышит, и гремит, и звонами своими еще с ребячьих лет так близок, дорог мне! И, как на крыльях, в глубь подземных коридоров мои мечты опять, вплетаясь в лад строки, летят… Летят туда, где в такт шагам шахтеров качаются, плывут, мерцают огоньки. Донетчина моя, отчизна, мать героев, твоих заводов дым как стяг в моих глазах. Ты сделала меня поэтом в гуле боя, чтоб навсегда тебя прославил я в стихах. Донетчина моя, любимая, родная, тебе все чувства я, всю жизнь отдать готов! И снова, как дитя, к тебе я приникаю, чтобы набраться сил для жизни и трудов.

‹1952›

* * *