‹1928–1929›

ПОЭТУ Лишь тебе это скажет страна твоя: Ты пустой мечтой дни растягивал. Звал ли пляски рог — ты плясать не мог Шел ли песни вал — не подтягивал. Твое время есть повесть юности, Что ж твой стих умолк, словно раненый? Стих и юность — их разделить нельзя, Их одним чеканом чеканили. Если ж сердце в песке схоронил сполна, Вся трава стиха в нем задохнется. Есть примета одна: это юность — она, Как надетый шлем, не шелохнется. Мы прекраснейшим только то зовем, Что созревшей силой отмечено: Виноград стеной, иль река весной, Или нив налив, или женщина. Все, что дышит сейчас на путях земли, Все, что жизни живой присуще: Облаков ли мыс, человек и лист — Ждут улыбки стихов цветущей. И в стихи твои просится рев, грозя, — Десять тысяч рек в ожидании. Стих и юность — их разделить нельзя, Их одним чеканом чеканили.

‹1930›

* * * Ты в сердце жаворонком песенным влетела, С собой мерцанье утра принесла, И сердце вечным утром заблестело, И стих наполнен звоном серебра. Не над землею утро засверкало — Оно во мне — тобой принесено! Ты жаворонком в сердце запорхала, Чтоб не заснуло ни на миг оно!

‹1936›

* * * Как рассказать об этом изобилье Народных слез, о горе всей земли? Гроб Руставели девять раз разбили, Пока его к могиле принесли. Казалось, солнце и луна скончались. Казалось, в целом мире жизни нет. Но не сдались грузины, опечалясь, И начал бесконечный путь поэт. Подняв, как знамя, красоту живую, Которая народу дорога, Над смертью, над невзгодой торжествуя, Сыны народа вышли на врага. Из уст в уста — так шло преданье это До наших дней, и внятно говорит, Что славный труд любимого поэта В народе вечным пламенем горит. Раздуй огонь, работу начиная, Доверив стих чеканке и резьбе. Умрешь — пускай хоть капля росяная Народных слез достанется тебе. Достаточно одной слезинки малой, Чтобы ветвистой чашею ты рос, Чтобы тебя из праха поднимало Бессмертное благоуханье роз.

‹1938›

ТУМАНЫ Зачем туманы длинной чередой С горы крутой Спускаются в долину? Хотят ли жажду утолить водой Или развеять старую кручину? Нет, не затем они свершают путь, — Им хочется, Покинув гору эту, К садам и виноградникам прильнуть И по следам людей Прийти к рассвету.

‹1939›

СТАРЫЙ БУБЕН Луна зашла, и ночь в исходе, И бубен выбился из сил. В запасе больше нет мелодий, Пир весь их выбор истощил. Но девушка, стройней газели, Ждет, чтобы буря улеглась, И средь примолкшего веселья Затягивает мухамбаз. Усталый голос тянет ноту Упреков, жалоб и угроз, Восторгов и безумств без счету, И новых жертв, и новых слез. В напеве отзвук просьб и пыток, В нем дрожь вонзенных в сердце стрел, Он — древней неги пережиток, Которой трепет устарел. И как бы сладостно ни пахло Цветенье песни в первый раз, Звучит надтреснуто и дряхло Ее усталый пересказ. Напев кружит как одержимый, Он старше вековых чинар, И едче пламени и дыма Слепит глаза его угар. Его слова, как жар, горючи, Когда их слышит старый сад, Участье опаляет сучья, Они от жалости горят. Его ровесницы-чинары Родились в тот же самый срок, С них валится на стол от жара Лист, как спаленный мотылек. Довольно грусти и разлада! Как ни заплакан мой платок, Я слушаю напев с досадой, Он мне и жалок и далек. Преданий путь подобен рекам, Полошен песне свой предел. Не разлучайте песен с веком, Который их сложил и пел. Их постигает обмеленье, Как дно речного рукава. Меняются века и мненья, Приходят новые слова.

‹1939›

НО ЕСЛИ ВЕСНА УЙДЕТ. Ливни вымыли леса, Шумны и легки. На лугах горит роса, Словно светляки. В синь и зелень мир одет, Солнца блеск с утра. О небес веселый цвет! О цветов пора! О любовь, приди ко мне!.. Молодым орлом Водопад среди камней Синим бьет крылом. А когда весна уйдет Вдаль своим путем, Не расстанемся! Вперед Мы за ней пойдем!

‹1950›

ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ

(1897–1937)