МЫ Пусть падают на пол стаканы Хмельные и жуток оскал Кривых балаганных зеркал. Пусть бронзовые истуканы С гранитных срываются скал! Все сделано до половины. Мы в смерти своей не вольны. В рожденье своем неповинны, — Мы — волны растущей лавины, Солдаты последней войны. Да, мы! И сейчас же и тут же, Где шел сотни раз Ревизор, — Равнину обходит дозор! На узкий просцениум стужи Бьют факелы завтрашних зорь. Кто этого пойла пригубил, Тот призван в бессмертную рать. Мы живы. Нам рано на убыль. Мы — Хлебников, Скрябин и Врубель, И мы не хотим умирать! А все, что росло, распирая Гроба человеческих лбов, Что вышибло доски гробов, Что шло из губернского края В разбеге шлагбаумных столбов, Что жгло нескончаемым горем Пространство метельной зимы, Что жгло молодые умы Евангельем, и алкоголем, И Гоголем, — все это мы! Да, мы! Что же выше и краше, Чем мчащееся сквозь года, Чем наше сегодня, чем наше Студенческое, и монашье, И воинское навсегда! ЖАРА Был жаркий день, как первый день творенья В осколках жидких солнечных зеркал, Куда ни глянь, по водяной арене Пузырился нарзан и зной сверкал. Нагое солнце, как дикарь оскалясь, Ныряло и в воде пьянело вдрызг. Лиловые дельфины кувыркались В пороховом шипенье жгучих брызг. И в этом газированном сиянье, Какую-то тетрадку теребя, Еще всему чужой, как марсианин, Я был до ужаса влюблен в тебя. Тогда мне не хватило бы вселенной, Пяти материков и всех морей, Чтоб выразить бесстрашно и смиренно Свою любовь к единственной моей. * * * Словами черными, как черный хлеб и жалость, Я говорю с тобой, — пускай в последний раз! Любовь жила и жгла, божилась и держалась. Служила, как могла, боялась общих фраз. Все было тяжело и странно: ни уюта, Ни лампы в комнате, ни воздуха в груди. И только молодость качалась, как каюта, Да гладь соленая кипела впереди. Но мы достаточно подметок износили, Достаточно прошли бездомных дней и верст. Вот почему их жар остался в прежней силе И хлеб их дорог нам, как бы он ни был черств. И я живу с тобой и стареюсь от груза Безденежья, дождей, чудачества, нытья. А ты не вымысел, не музыка, не муза. Ты и не девочка. Ты просто жизнь моя. * * * Поэзия! Я лгать тебе не вправе И не хочу. Ты это знаешь? — Да. Пускай же в прочно кованной оправе Ничто, ничто не сгинет без следа, — Ни действенный глагол, ни междометье, Ни беглый стих, ни карандашный штрих, Едва заметный в явственной примете, Ни скрытый отклик, ни открытый крик. Все, как умел, я рассказал про Зою. И, в зеркалах твоих отражена, Она сроднится с ветром и грозою — Всегда невеста, никогда жена. И если я так бедственно тоскую, Поверь всему и милосердна будь, — Такую Зою — в точности такую — Веди сквозь время в бесконечный путь. И за руку возьми ее… И где-то, Когда заглохнет жалкий мой мятеж, Хоть песенку сложи о ней, одетой В ярчайшую из мыслимых одежд. Поэзия! Ты не страна. Ты странник Из века в век — и вот опять в пути. Но двух сестер, своих союзниц ранних — Смерть и Любовь — со мною отпусти.

‹Январь — март 1969 г.›

КОНДРАТ КРАПИВА

(Род. в 1896 г.)

С белорусского

МОДА Раз из больницы — в шлепанцах, в халате Сбежала женщина одна… Тут надобно заметить кстати, Что чуть не с детских лет она Усердно поклонялась модам, Причем — все увлеченней с каждым годом Свихнувшись в увлеченье том, Попала в сумасшедший дом. И вот покинула лечучрежденье это. А было, между прочим, лето. Махнув через забор, шагая все вперед, Пришла несчастная в какой-то огород — И со старанием, с любовью Взялась там уснащать копну своих волос И луком, и укропом, и морковью — Всем, что на грядках разрослось… Потом, в халате нараспашку, Она по улице пошла, как королева… Посмотришь — просто жаль бедняжку! Однако следом, справа, слева Бежали ротозеи, лоботрясы, — Десятка три. Хихикали, точили лясы: — Что делается, а?… Ты посмотри!.. — А франт какой-то, говорят, Нашел весьма пикантным тот наряд, Промолвив: — Очень, очень мило!.. — Про это модницы узнали, как на грех, Вы представляете, что было?! На платьях понаделали прорех, Отверстий, вырезов, распорок И спереди и сзади — штук по сорок. Напропалую, без оглядки Работали служительницы мод… Глядь, в волосах уже не грядки, Не огород, А многополье — по такой системе: Картофель украшал собою темя, Виски — различный прочий корнеплод, Ячмень шумел под ветром на макушке, И на затылке — заросли петрушки… А для чего, простясь с покоем, Франтихи на мученья эти шли? Да чтоб шмели вокруг гудели роем (Ну, разумеется, двуногие шмели). Я думаю, и сами вы поймете, О чем я в басне речь веду. Конечно, не о севообороте!.. Я тех имею тут в виду, Кто следует за модой слепо, Как ни была б она нелепа. Да, адресуюсь ник женщинам при этом… Но больше — к молодым поэтам.