‹1941›

РОЗЫ И ВИНОГРАД С работы девушка усталая пришла И, хоть вечерять мать зовет ее из хаты, За цапку — ив цветник, где роза расцвела Где раскудрявились кусты зори и мяты. Вернулся из своей поездки машинист, Покрытый пылью весь, насквозь пропахший дымом, И — к винограднику! Попорчен, может, лист Мучнистою росой. Спасать необходимо! Цветения закон и раз, и два, и три, И много раз юнец исследовал пытливый. И в огороде мак поднялся, — посмотри! — Как будто пламени живого переливы. Мы любим музыку, что за сердце взяла, И творчество в труде, что стало повсеместным. У счастья нашего есть равных два крыла: Цвет роз и виноград, прекрасное с полезным.

‹6 сентября 1955 г. Киев›

САДЫ БОЛГАРИИ Сады Болгарии — не только цвет, Не только плод, а след бессмертных лет, След, тяжкою проложенный борьбою, В какой растут отважные герои. Сады Болгарии — не только труд, А вольный люд, что вырвался из пут, То славный Плевен, Шипки высь святая, Славянской дружбы память золотая. Сады Болгарии — то гневный зов Болгарских и советских удальцов, То светлый день расплаты и отмщенья, Сентябрьский светлый День Освобожденья. Так пусть цветут Болгарии сады, И пусть волнами солнечной воды Жизнь наших братьев катится отныне В горах Родопов, в Розовой Долине!

‹1957›

* * * Есть такие строки у Верлена, Где поэт, беседуя с собой, С горечью клянет себя: «Презренный! Что ты сделал со своей судьбой?» Только бы не с горьким тем вопросом Сумерки вечерние пришли В час, когда светлеет тучка косо Островком у берега земли, В час, когда вода холодновата, Стекла в окнах синевой сквозят, В час, когда потемки возле хаты Что-то тихо шепчут с грустью в лад! Городская жизнь шумит бессменно, Полыхает клен над головой… Нет! Строкою горькою Верлена Не хочу я встретить вечер свой!

‹21 октября 1959 г.›

ДЕНЬ ОКОНЧИЛСЯ… День окончился, не начинаясь, Он угас, как тихий огонек. Просто, на календаре меняясь, Место уступил листку листок. За окном машины снова, снова, И любая путь проходит свой, Как волна пространства мирового От одной звезды к звезде другой. А душа могла б угомониться, Успокоиться могла б она… Сразу не поймешь, что с ней творится Весела душа или грустна? Лишь себе скажу я откровенно: Мне волненьем всколыхнуло грудь От улыбки в лифте, несомненно Предназначенной кому-нибудь.

‹27 ноября 1959 г. Варшава›

РОБЕРТ ЭЙДЕМАН

(1895–1937)

С латышского

С ТОБОЮ И СО ЗВЕЗДАМИ В БЕСЕДЕ С тобою и со звездами в беседе Не замечал я, как бегут минуты, Как гаснут окна на домах соседних И как вагон последнего трамвая Прошел, под липами бульвара громыхая. Ну что же, если голова седеет, — Лишений много вынес я в борьбе! Но в сердце жар, как прежде, не скудеет, И силы юности я чувствую в себе. И я за то когда-то шел в сраженья, Затем мне ненавидеть было надо, Чтоб, милая, теперь с тобою рядом Стоять под звездами счастливые мгновенья И чтобы завтра вновь пойти За послезавтра в наступленье.

‹1927›

ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ

(Род. в 1896 г.)

ВСТУПЛЕНИЕ Европа! Ты помнишь, когда В зазубринах брега морского Твой гений был юн и раскован И строил твои города? Когда голодавшая голь Ночные дворцы штурмовала, Ты помнишь девятого вала Горючую честную соль? Казалось, что вся ты — собор, Где лепятся хари на вышке, Где стонет орган, не отвыкший Беседовать с бурей с тех пор. Гул формул, таимых в уме, Из черепа выросший, вторил Вниманью больших аудиторий, Бессоннице лабораторий И звездной полуночной тьме. Все было! И все это — вихрь… Ты думала: дело не к спеху. Ты думала: только для смеха Тоска мюзик-холлов твоих. Ты думала: только в кино Актер твои замыслы выдал. Но в старческом гриме для вида Ты ждешь, чтобы стало темно. И снова голодная голь Штурмует ночные чертоги, И снова у бедных в итоге Одна только честная боль. И снова твой смертный трофей — Сожженные башни и села, Да вихорь вздувает веселый Подолы накрашенных фей. И снова — о, горе! — Орфей Простился с тобой, Эвридикой. И воют над пустошью дикой Полночные джазы в кафе.