‹1969›

КОСТЕР Не видел сам, но мне сказали, Что, уведя за косогор, Цыганку старую связали И рядом развели костер. Туман одел передовую И ту песчаную дугу, Где оборотни жгли живую На том, не нашем берегу. А я, покуда мой начальник Направился в политотдел, Пошел к тебе сквозь низкий тальник. Который за ночь поредел. В избе, в больничном отделенье. Черно смотрели образа, И ты в счастливом удивленье Раскрыла длинные, оленьи, С печальным пламенем глаза. Мы шли по тихому Заволжью, И с наступленьем темноты Костер казался грубой ложью, А правдой — только я и ты. Но разве не одной вязанкой Мы, люди, стали с давних пор? Не ты ли той была цыганкой? Не я ль взошел на тот костер? Не на меня ль ложится в мире За все, чем болен он, — вина? Мы оба на чужой квартире, В окне — луна, в окне — война.

‹1969›

ПО ДОРОГЕ Вдоль забора к оврагу бежит ручеек, А над ним, средь ветвей, мне в ответ. Соловей говорит по-турецки: йок-йок, Это легче, чем русское: нет. Потому что неточен восточный глагол И его до конца не поймем, Потому что роскошен его произвол И надежда упрятана в нем. Я не вижу, каков он собой, соловей, Что поет на вечерней заре. Не шарманщик ли в серенькой феске своей Появился на нашем дворе? Пахло морем, и степью, и сеном подвод… Миновало полвека с тех пор, Но меня мой шарманщик и ныне зовет Убежать к ручейку за забор. И когда я теперь в подмосковном бору Соловья услыхал ввечеру, Я подумал, что я не умру, а замру По дороге к родному двору.

‹1972›

КУБАНЫЧБЕК МАЛИКОВ

(Род. в 1911 г.)

С киргизского

АРЧА Если бросишь ветку в огонь, То уж после ее не тронь, Обожжет тебя сгоряча Разгоревшаяся арча. В зимний холод и летний зной Одинаково зелена, Пахнет елкою, и сосной, И весенним ветром она. Не гнетет ее и не гнет Тяжесть снежного серебра, Сколько лет на свете живет, Про нее не скажешь: стара. В землю корни ее ушли, С ней сроднились там, в глубине. О поэзия, дочь земли, Ты такой же кажешься мне. Даже в пору бед и невзгод, Скорбно в наших песнях звуча, Обновлялась ты каждый год, Как зеленая та арча. Свежих сил набиралась ты И впитала солнца лучи. Ты полна живой красоты, Словно ветка горной арчи.

‹1953›

ЛИРИКА Не за бумагой и столом — Я лириком в то время стал, Когда взрывчаткой и кайлом В горах дорогу пробивал. Пусть о влюбленных день и ночь Поэты-лирики поют, А для меня в любом труде Любовь и лирика живут. Живи же, лирика моя, Не угасай, не умирай И вечным пламенем своим Сердца и души согревай.

‹1956›

ПОРТРЕТ НА СКАЛЕ

В день перекрытия Нарына

к скале был прикреплен портрет

Токтогула.

Идет народ вдоль берега реки. Ползут несметные грузовики. Сегодня люди течь Нарын заставят Теченью вековому вопреки. Как будто с места тронулась земля. Богатыри сегодня у руля. Работают машины-исполины, Глаза мои и сердце веселя. Такого здесь вовеки не бывало: Вот круто развернулись самосвалы, Они подходят к берегу реки И в воду опрокидывают скалы. Какие глыбы! С доброго быка! С шипеньем принимает их река И вздрагивает глухо от ударов. Уже сомкнутся скоро берега! Висит над стройкой небывалый гул. И высоко на левом берегу Стоит портрет седого аксакала — На битву смотрит мудрый Токтогул. И кажется, что это не портрет, Что в гости к нам явился сам поэт, Сейчас он нам расскажет, что скопилось В его душе за много долгих лет. С портрета улыбается старик. Готова перемычка! Славный миг! И наш акын сияет, восхищенный. Да, он к такому ритму не привык. Потом мрачнеет. Грустно старику: Немало видел на своем веку, А вот при жизни не пришлось увидеть, Как поворачивают вспять реку. Мы все — на стройке, дорогой Токо. Порою нам бывает нелегко. Но сил своих, как видишь, не жалеем. Мы — твои дети — видим далеко. Родной Токо, смотри сюда, смотри — В труде мы от зари и до зари. Мы именем твоим назвали стройку, А ты наш труд стихами озари! Отец, ты дни свои провел в борьбе, Ты никогда не думал о себе, Всего себя ты отдавал народу, Народ поставил памятник тебе. Родной Токо, люблю тебя, как сын! Да не забудется в веках акын. Пускай прославит дорогое имя Наш памятник — плотина из плотин!