‹Каспийское море — Волга, 1930›

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка? Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою на встречу дня. И радость поет, не скончая, и песня навстречу идет, и люди смеются, встречая, и встречное солнце встает — горячее и бравое, бодрит меня. Страна встает со славою на встречу дня. Бригада нас встретит работой, и ты улыбнешься друзьям, с которыми труд, и забота, и встречный, и жизнь — пополам За Нарвскою заставою, в громах, в огнях, страна встает со славою на встречу дня. И с ней до победного края ты, молодость наша, пройдешь, покуда не выйдет вторая навстречу тебе молодежь. И в жизнь вбежит оравою, отцов сменя. Страна встает со славою на встречу дня. …И радость никак не запрятать, когда барабанщики бьют: за нами идут октябрята, картавые песни поют. Отважные, картавые, идут, звеня. Страна встает со славою на встречу дня! Такою прекрасною речью о правде своей заяви. Мы жизни выходим навстречу, навстречу труду и любви! Любить грешно ль, кудрявая, когда, звеня, страна встает со славою на встречу дня.

‹1932›

СОЛОВЬИХА У меня к тебе дела такого рода, что уйдет на разговоры вечер весь, — затвори свои тесовые ворота и плотней холстиной окна занавесь. Чтобы шли подруги мимо, парни мимо и гадали бы и пели бы, скорбя: — Что не вышла под окошко, Серафима? Серафима, больно скучно без тебя… — Чтобы самый ни на есть раскучерявый, рвя по вороту рубахи алый шелк, по селу Ивано-Марьину с оравой мимо окон под гармонику прошел. Он все тенором, все тенором, со злобой запевал — рука протянута к ножу: «Ты забудь меня, красавица, попробуй… я тебе тогда такое покажу… Если любишь хоть всего наполовину, подожду тебя у крайнего окна, постелю тебе пиджак на луговину довоенного и тонкого сукна». А земля дышала, грузная от жиру, и от омута Соминого левей соловьи сидели молча по ранжиру, так что справа самый старый соловей. Перед ним вода — зеленая, живая — мимо заводей несется напролом; он качается на ветке, прикрывая соловьиху годовалую крылом. И трава грозой весеннею измята, дышит грузная и теплая земля, голубые ходят в омуте сомята, пол-аршинными усами шевеля. А пиявки, раки ползают по илу, много ужаса вода в себе таит: щука — младшая сестрица крокодилу — неживая возле берега стоит… Соловьиха в тишине большой и душной… Вдруг ударил золотистый вдалеке, видно, злой, и молодой, и непослушный ей запел на соловьином языке: — По лесам, на пустырях и на равнинах не найти тебе прекраснее дружка — принесу тебе яичек муравьиных, нащиплю в постель я пуху из брюшка. Мы постелем наше ложе над водою, где шиповники все в розанах стоят, мы помчимся над грозою, над бедою и народим два десятка соловьят. Не тебе прожить, без радости старея, ты, залетная, ни разу не цвела, вылетай же, молодая, поскорее из-под старого и жесткого крыла. И молчит она, все в мире забывая, — я за песней, как за гибелью, слежу… Шаль накинута на плечи пуховая… — Ты куда же, Серафима? — Ухожу. — Кисти шали, словно перышки, расправя, влюблена она, красива, нехитра, — улетела. Я держать ее не вправе — просижу я возле дома до утра. Подожду, когда заря сверкнет по стеклам, золотая сгаснет песня соловья — пусть придет она домой с красивым, с теплым — меркнут глаз его татарских лезвия. От нее и от него пахнуло мятой, он прощается у крайнего окна, и намок в росе пиджак его измятый довоенного и тонкого сукна.

‹5 апреля 1934 г.›

ВАСИЛЬ МЫСИК

(Род. в 1907 г.)

С украинского

* * * Степной простор от края и до края за горизонт уходит в тихий дым. Над степью небо синевой сверкает шатром своим. В густой траве отарами уходят в тот дальний дым татарник и ковыль. И в мареве меж ними кони бродят и вьется пыль. А далее — седые льются волны, среди овец в траве стоит чабан, — в разливе стад он высится безмолвно, виднеясь сквозь туман. Степной дорогой вдаль неутомимо среди цветов идти мне хорошо. Лишь изредка, звеня уздечкой, мимо проходит пастушок…