‹1938›

ДЕНЬ ВЕЛИКИЙ ПРИДЕТ Вечер душный, усталый на отдых залег, Гаснут на небе огненных маков луга. Ужин варится, рдеет в золе уголек, Мать-старуха на корточках у очага. А над ней, на жердях, тяжелы и плотны, Темно-красного яхонта гроздья висят. И, чего-то ища, горячи и жадны, Ветерки виноградной листвой шелестят. Пятерых молодцов, одного за другим, У нее отняла, оторвала война. И тоскует она по своим дорогим, Видеть их — нестерпимым желаньем полна. Голоса их в ушах не смолкают у ней, Их дыханье горячее бьет ей в лицо. Все ей чудится: будто шаги сыновей, Будто звякнуло старой калитки кольцо… Вот развязывает она кончик платка, От меньшого письмо полустертое в нем, Эти буквы писала родная рука, — Слезы вновь подступают ей к горлу комком… Призрак сына, кивнув, удаляется прочь. Пригорел ее ужин, и выстыл очаг. Краски вечера черным замазала ночь. Хмурясь, в мрак она смотрит до боли в очах. У ограды колышутся пять тополей, Пять друзей, шелестящих, веселых, живых. И целует им ветви и блещет теплей Золотая звезда между листьями их. Мать вздыхает. Она одинока опять. Тихо шепчутся пять тополей и звезда. Слез не лей, будь тверда в испытаниях, мать! Счастье в дом твой вернется, придет навсегда! Снова даль бирюзовая, песней звеня, Отзовется — окликнешь, махнешь ли рукой, — Непомерною радостью сердце тесня, Засмеется земля, если ступишь ногой. По садам, по дворам будут рыскать ветра, Как гонцы, застучат у дверей матерей. Не закончив уроки, из школ детвора Понесется гурьбой по домам поскорей. День великий придет, день победной весны — Ты обнимешь своих пятерых сыновей, Лица их, опаленные жаром войны, Будешь ласково гладить рукою своей. И как будто бы солнце ворвется в сердца, И, смеясь, и от радости слез не тая, Ты увидишь, узнаешь: как даль без конца Засияет прекрасная старость твоя!

‹1942›

ПАМЯТИ АННЫ АХМАТОВОЙ Все мне кажется: день уберет дымку памяти с летнего часа, и на давний высокий порог выйдет женщина та величаво. Точно трудная ей задана, не по силам задача. И четко и ревниво блестит седина в ее гладкой и черной прическе. Солнце низится за горизонт, полнит тысячи глиняных оспин. Как крыло стрекозиное, зонт пропускает малиновый отсвет. Ей, идущей, далеко видна вся в тенях тополиных дорога. В истомленном арыке вода пробирается в тень понемногу. А ташкентское лето кипит, перепутав наречья и лица, и под цоканьем частым копыт мостовая горит и дымится. Но встают перед женщиной той на экране духовного зренья кровь, и дымы, и город пустой — весь немыслимый ад разоренья. Горе горькое в гору свали — и под всеми завалами теми ты не сыщешь уже, где — свои, где — отчизны скорбящей потери… Но осанка идущей — стройна, крылья шарфа недвижны косые. Полной мерой дала ей страна горя, веры и силы России. Вижу я в отдаленье глухом, как черты ее чутки и строги: в золотящихся струях Анхор золотые ей жалует строки…

‹1968›

ПЕТРУСЬ БРОВКА

(Род. в 1905 г.)

С белорусского

ЗЕМЛЯ Надрывалась земля В своей муке исконной, Человеческим голосом Умоляла ты нас: — Засевайте меня, Убирайте любовно, Чтобы жар в груди моей Не погас. Мы же рвали ее На клочки, На делянки, На полоски худые Межой раскроив. Подрастали Сымоны, Рыгоры да Янки И делили полоску Одну на троих. А декабрь приходил, Посиневший от стужи, Вихрь в амбарах пустых На цимбалах играл, Мы же только, ремень подтянув, Да потуже, Хлеб свой горький пекли С лебедой пополам. Из мякины тот хлеб Был и горек и жесток, Застревал На распухшей цинготной десне. Выходили Под стать мертвецам на погостах И недолю встречали свою По весне. Много бед мы узнали В нашей длинной дороге И голодной тоски За порожним столом, Черный ветер бил в стекла, И днем на пороге Часто смерть появлялась С холодным челом. Но пришел наш черед, Расквитались мы с ней, Мы прогнали царя, И жандармов, и пристава, Чтобы ты нам, Земля, Расцвела покрасней, Чтоб хватало для всех Хлеба чистого. А теперь мы избавим тебя От невзгод, С новым плугом идем, Кормим калием. Чтоб дарила ты нас Каждый год, Каждый год Не одним, А тремя урожаями.