ТБИЛИССКИЙ РЫБАК Когда в Тбилиси ночь приходит И тянет холодком с Куры, Он с рыбою живой обходит Передрассветные дворы. Блеснет ли где ночник из щели, Он — с солнцем к окнам кладовой Как будто сверх речной форели Торгует зорькой весовой. Когда в подставленную кадку Летит покупка, как в Куру, Он вам поверит без задатка — Он не купец, а гость в пиру, И вновь он шествует и шарит, Не пьют ли с ночи где-нибудь. Найдет — и ястребом ударит, К столу прокладывая путь. Шум, хохот, голос толумбаша, И весь на взводе, как курок, Рыбак встает с заздравной чашей, Подбросив шапку в потолок. Пока он пьет, от чувств прилива, Как рыба проданная, нем, Она, как тост красноречивый, Горит и ходит телом всем. А уж лучи, как в полдень, жгучи, И, их не ставя ни во что, Вздымает ветер пыли кучи, Клубя их, как штаны кинто. Валится с ног, вернувшись в хату, Рыбак, недавней встречей пьян. И спит… и видит челн дощатый, Речную зыбь, ночной туман. НОЧИ ПИРОСМАНИ Ты кистями и красками спящих будил, Делал розы возлюбленной ярче и краше, По гористым, кривым переулкам бродил И домой возвращался с тарелкою хаши. И пока ворота на засове, пока Не уснет в Ортачале красотка, ты снова Шел к Майдану, и мчал фаэтон седока, Заводилу грузинского пира честного. Вот гуляют кутилы, и пляшет кинто, И шашлык на шампуре, и зелень на блюде… Где же ночь? Или вправду не видел никто, Как ты шел под хмельком в предрассветном безлюдье? Сколько лестниц и каменных стен украшал, Сколько красок извел за ничтожную плату, — Вот девчоночка держит на привязи шар, Вот пшено на гумне исклевали цыплята… Рядом горы. И бедный художник в ночи Приглашает их запросто в знак пониманья. И трубят, словно лопнуть хотят, зурначи. Горы входят, как гости: «Привет, Пиросмани!» Ты окинул глазами плоты на Куре, И стога на полях, и туманные выси И поставил на стол их на ранней заре, Стал столом твоим весь разноцветный Тбилиси Эта сытость тебе и без денег далась. Эти вина и кушанья кисть создавала. Только черная сажа мелькает у глаз. Только лестница рушится в темень подвала…, А почем у людей огурцы иль чеснок, Сколько стоит кусок неразменного быта, — Разве это касается сбитого с ног? …И лягнуло тебя между ребер копыто. И отброшена кисть. И на выпуклость век Синеватые тени положены густо. И неведомо где погребен человек. И конец. И навек остается искусство. ЗАКАТ Излука моря, горы и предгорье, и на откосах чайные кусты. Мне волноваться впору бы, как море, но я молчу: я в круге красоты. Стою в тени — платан среди платанов — и жду волны вечерней. Вот когда, как дикий хор кудрявых великанов, нисходит к морю горная гряда. Кувшину сердца суждено пролиться, мой жар остудит ветер и листва. О жизнь моя! Еще одна страница, как парус в море, брезжит мне едва. Уходит день — хевсур светлобородый, из сумерек я вглядываюсь в даль: мне люб закат, воспламенивший воды, и дней осенних светлая печаль. СНЕГ У снегопада тоже почерк свой. Бубенчик славит санную дорогу, Метель подходит к самому порогу, — Я рад сегодня гостье снеговой. Причудливо, задумчиво и тихо Усталый дым чуть гнется на ветру. Порхают хлопья. И метель-франтиха, Вся в белом, павой бродит по двору. Как звезды, хлопья в воздухе повисли, Пробрался снег ко мне за воротник. Как хлопья, кружат медленные мысли, И речь природы льется, как родник. Что мне еще в такое утро надо! Ель, словно свечка, — около окна. Ловлю руками клочья снегопада, На стеклах разбираю письмена… Как я мечтал — пушинку снеговую Внести в твой дом, чтоб видела и ты Во всей красе игру ее живую, Холодный свет и трепет чистоты. Хотелось мне, чтобы она, не тая, Перед тобой сияла в доме, как Январского простора мысль простая Или как проседь на моих висках. Хотелось мне сказать, что эта стужа, Что эта снеговая чистота В мои виски вплетается все туже, Но боль любви по сердцу разлита, Но от прикосновения ладони Снег исчезает, словно от огня… И я ни с чем пришел к тебе на склоне Январского завьюженного дня… Одна лишь нежность в сердце не растает, Она надежней снежной кутерьмы. Возьми ее — она перерастает В любовь, с которой неразлучны мы. ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ Преследует меня капризный март, — то пронесется вдруг в обнимку с ветром, то письма вдаль — как паруса шумят, — попробуй-ка за ним угнаться следом. Все нарасхват! Летят в пространство дни, сначала в зной летят, а после в стужу. Я рукописи не могу найти и друга след никак не обнаружу. Куда иду — я не могу понять. Неужто гаснешь ты, моя зарница? И жизни остается только пядь, не знаю, как со всеми поделиться. Три месяца — январь, февраль и март особенно туманны и дождливы. В горящем сердце оседает чад… Огонь любви… Последние порывы…