‹1925›

* * * Не говор московских просвирен, Но сердцем старайся сберечь, Как звездное небо России, Обычную русскую речь. Ее не захватишь в уставы — Звенит, колобродит, поет С частушкой у вербы кудрявой, С тальянкой у Нарвских ворот. Бегут перелеском проселки… У волжских больших переправ Поют на заре комсомолки О девушках наших застав. И светлое очарованье Ты каждому сердцу даешь, И что для тебя расстоянье — Ты в мире как в песне живешь. Ты рано меня приласкала, Но крепче слова приторочь Под режущим ветром Байкала, В сырую балтийскую ночь!

‹1925›

* * * Дай руку мне, пойдем со мною В тот вьюжный край, Он полонил мне сердце тишиною, И снегом зим, и свистом птичьих стай. Там горбоносых желтобровых птиц Эвенк-охотник ждет, и на рассвете Слепят огни бесчисленных зарниц, И гнет пурга тяжелых кедров ветви. Тайга бежит по белым склонам вдоль Последних побережий, Где по заливам высыхает соль И где во мхах таится след медвежий. Там сердца моего заветная отрада, Край детских лет, Родной страны холодная громада. Я — твой поэт.

‹1935›

БЕЗЫМЯННАЯ СТРОКА Примета времени живая — Та задушевная строка, Что и сейчас не остывает И весь свой жар несет в века. Каких страстей, каких предчувствий, Каких надежд она полна! Она с тобой в минуты грусти, Она и в бой вести должна. Ее услышишь ты однажды И позабыть не сможешь ввек. Ее в пути повторит каждый Хороший сердцем человек. Кто написал ее нежданно? Чья вывела ее рука? Не знаю… но и безымянной Та задушевная строка Живет в богатстве русской речи, В певучем слове, и всегда Твой озаряет путь далече, Как путеводная звезда.

‹1955›

ЛЮБИМАЯ КНИГА Как ржаную ковригу, В свои руки беру И держу эту книгу На холодном ветру. Сладко бродит в ней солод, Теплый запах ржаной, Стих по-прежнему молод, Стих совсем молодой. И звучит в нем дерзанье, Разговор озорной, В каждом слове — сказанье О сторонке родной. Жить тебе, жить не старясь, Каждой строчкой своей, Будешь вечно, как парус На просторах морей, Подымать за собою, Как могучий прибой, Вечно звать к не покою На гряде огневой.

‹1957›

ПОКОЛЕНИЕ Мы себя, пожалуй, не жалели, Сил своих совсем не берегли… Второпях свои мы песни спели, А в чужих напевах не нашли Силы той, что двигала громами, Силы той, что управляла нами В ежедневных будничных заботах И в больших деяниях земных. Мы на всех житейских поворотах Верили лишь в правду дел своих… Что сказать? Мы очень трудно жили, Сил своих совсем не берегли, Мы порой без спросу в дом входили, Кой-где двери кулаком открыли, Кой-где, может, невзначай прошли Мимо счастья тихого и мимо Ждавшей нас сердечной теплоты… Но скажи, далекий правнук, ты: Разве мы не правы, и неужто Можно было по-другому жить В наше время, время грозовое? К берегам грядущего доплыть Можно, лишь забывши о покое. Молодость свою я славлю вновь, Громкую, как выстрел, славлю дружбу Чистую, как снег в горах, любовь!

‹1957›

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

(1903–1964)

РАБФАКОВКЕ Барабана тугой удар Будит утренние туманы, — Это скачет Жанна д’Арк К осажденному Орлеану. Двух бокалов влюбленный звон Тушит музыка менуэта, — Это празднует Трианон День Марии-Антуанетты. В двадцать пять небольших свечей Электрическая лампадка, — Ты склонилась, сестры родней, Над исписанною тетрадкой… Громкий колокол с гулом труб Начинают «святое» дело: Жанна д’Арк отдает костру Молодое тугое тело. Палача не охватит дрожь (Кровь людей не меняет цвета), — Гильотины веселый нож Ищет шею Антуанетты. Ночь за звезды ушла, а ты Не устала, — под переплетом Так покорно легли листы Завоеванного зачета. Ляг, укройся, и сон придет, Не томися минуты лишней. Видишь: звезды, сойдя с высот, По домам разошлись неслышно. Ветер форточку отворил, Не задев остального зданья, Он хотел разглядеть твои Подошедшие воспоминанья. Наши девушки, ремешком Подпоясывая шинели, С песней падали под ножом, На высоких кострах горели. Так же колокол ровно бил, Затихая у барабана… В каждом братстве больших могил Похоронена наша Жанна. Мягким голосом сон зовет. Ты откликнулась, ты уснула. Платье серенькое твое Неподвижно на спинке стула.