На площади Восса della verita против Ватиканского дворца был выстроен эшафот, нечто вроде круглого возвышения с плахой и крестом посередине. Здесь должна была состояться казнь над еретиком, и казнь лютая, не употреблявшаяся долгое время даже при жестоком Сиксте V. Это страшное истязание заключалось в следующем. Приговоренного привязывали к большому деревянному кресту, палач сначала разбивал ему громадной дубиной по очереди руки, потом ноги и затем отрубал голову; члены казненного разбрасывались на все четыре стороны города. В этот день была назначена казнь Зильбера; как нарочно погода выдалась великолепная. Небо светло-голубое, тихий юго-западный ветерок приятно освежал лицо, лучи восходящего солнца начали золотить купол храма святого Петра. В толпе, собравшейся вокруг эшафота, шли разные разговоры по поводу казни одного преступника, а не двух. Говорили, что должны были казнить и барона Гербольта, но по просьбе короля Франции он освобожден. Лучи солнца осветили фигуры четырех палачей, занявших свои места на эшафоте. Старший из них со свирепой физиономией бросал взгляды на праздную толпу, опираясь на огромную дубину, которой он должен размозжить кости осужденного; в ногах палача лежала секира; помощники, засучив свои рукава, также дожидались торжественного момента.

Неподалеку от эшафота стояла Вероника — жена скрывшегося тюремщика Фортунато, с двумя дочерьми; все трое были весьма прилично, если не роскошно, то нарядно одеты.

— Что ни говорите, кумушка Вероника, — обратилась одна женщина средних лет к жене Фортунато, — эти люди родятся в рубашке; делают заговоры, убивают, отравляют, а когда настает час поплатиться за их преступление, вдруг является ходатаем какая-нибудь красивая синьора, и преступник получает свободу.

Вероника, желая быть предметом общего внимания, было собралась рассказать кумушке, как к ним неожиданно явилась неизвестная синьора, но в это самое время она почувствовала угрожающий взгляд одного из стоящих рядом рабочих, прикусила язык и поперхнулась на полуслове.

— Извините, я забыла, — лепетала она, — в другой раз расскажу подробности.

Проговорив все это, она взяла дочерей за руки и поспешно пошла домой. Когда толпа осталась далеко позади, перед женой тюремщика предстал, точно вырос из земли, тот самый рабочий, который так напугал ее своим свирепым взглядом около эшафота.

— Вероника, — спросил ее рабочий, — ты получаешь аккуратно каждый месяц двадцать золотых?

— Да, получаю, — побледнев, отвечала Вероника. — Не понимаю, к чему этот вопрос?

— А как ты думаешь, эти деньги валятся с неба? Тебе их назначила твоя благодетельница за молчание, — продолжал рабочий, — а ты болтаешь о том, чего не следовало бы иметь даже в мыслях.

— Простите, синьор! — пролепетала смутившаяся женщина.

— Хорошо, первую ошибку я тебе прощу, но помни, Вероника, если ты не укоротишь свой язык, тебе будет плохо, — сказав это, рабочий скрылся за углом соседнего дома.

Тем временем на площадь прибывали толпы народа, наконец не осталось ни одного дюйма свободного пространства: площадь, балконы, крыши, даже деревья были заполнены, до такой степени казалось интересным предстоящее зрелище. Наконец раздались возгласы: «Ведут! Ведут!» И, действительно, из-за угла соседней улицы сначала показался отряд солдат, потом телега, на которой сидел связанный преступник, телегу окружали конные жандармы, в арьергарде которых опять шли солдаты. Зильбер, презрительно улыбаясь, глядел на бесчувственную толпу, лицо его выражало полную решимость умереть, но не боязнь смерти.

— Это он, это он, отравитель!

— Хотел убить святого отца, нашего защитника!

— Да здравствует Сикст! Смерть его врагам! — ревела толпа, напирая на позорную колесницу; но солдаты без церемонии пустили в ход приклады, и толпа отхлынула. Сторонники Зильбера видели, с каким остервенением народ хотел разорвать в клочья того, кто посягал на их благодетеля Сикста, и невольно упали духом. Между тем печальный кортеж остановился около эшафота, палачи развязали преступника и повели его к плахе.

— Пора кончать, я голоден, — сказал один из палачей. — Ложись, приятель! — обратился он к приговоренному.

Зильбер повиновался; его прикрутили к кресту, и старший палач взял уже в руки свою страшную дубину. В это время к осужденному подошел капуцин, наклонился к нему и сказал:

— Сейчас ты должен умереть, не желаешь ли примириться с Богом?

— Не с твоей ли помощью, католический поп? — громко спросил Зильбер.

— Да, мы посредники между небом и землей, — отвечал монах.

— Вы посредники, именующие себя министрами Господа Бога, предаете меня самой страшной, мучительной казни и хотите, чтобы я верил вашим словам?

— Брат, — сказал кротко капуцин, — что значат земные страдания в сравнении с вечными муками в аду?

— Убирайся к дьяволу, лицемер! — вскричал Зильбер и, обращаясь к палачу, просил поскорее кончить казнь.

Толпа была поражена, многие осеняли себя крестным знамением, шептали:

— Несчастный хочет умереть, не раскаявшись!

Между тем главный палач обратился к стоявшему около эшафота чиновнику с вопросом:

— Могу я начинать? Бедный молодой человек сгорает от нетерпения.

— Погоди немного, — отвечал чиновник, вперив глаза в одно из окон близ стоящего здания.

В этом окне во время казней всегда появлялась фигура папы Сикста V. Спустя несколько минут, окно отворилось, и чиновник отдал приказание палачу начинать.

— Вы меня извините, если я причиню вам маленькую неприятность? — спросил, цинично усмехаясь, палач, обращаясь к приговоренному.

— Только ради Бога поскорее, кончай разом, — прошептал Зильбер.

Палач сделал шаг назад, поднял свою тяжелую дубину и опустил ее на правую руку приговоренного. Послышался треск раздробленных костей, и по всей платформе потекли ручьи крови; из груди несчастного вырвался раздирающий душу крик. Толпа дрогнула от ужаса и страха, крик мученика разом заглушил в ней дикие инстинкты и пробудил сожаление. Палач таким же способом размозжил левую руку осужденного.