— Знаешь, дорогой друг, по смыслу твоих слов я было даже решил, что ты гордишься таким своим проявлением. Почти уже поверил. Но интонации… эх… прости, они выдают тебя ещё хуже запачканных манжет. Перед глазами так и встает картина того, как каждый свалившийся с той самой платформы человек оставляет трещину на твоём самолюбии и чувстве благородства. Шлёп, шлёп, шлёп. С таким ведь звуком они падали, да?

Просперо не ответил. Он стоял, сжимая в руке бокал, и сверлил Валентина тяжелым взглядом. Больше всего, должно быть, ему хотелось сейчас, чтобы хоть одно замечание собеседника оказалось незаслуженным, и тогда с превеликой радостью он выплеснул бы на него всё скопившееся презрение.

И зависть… к тому, с какой лёгкостью Валентин нарушал связывавший их всех уговор, умудряясь всё же балансировать на грани, никогда не переступая её полностью.

— На самом деле, у нас выходит довольно занятная картина: ты носишься с живыми, тогда как я пытаюсь спасти мертвецов. Чудовищный оксюморон, не так ли?

— Что же ты делаешь… — прошептал Просперо.

Валентин расстегнул две верхних пуговицы своей рубашки. На его шее блеснула тонкая золотая цепочка. Он подцепил её двумя пальцами и потянул, извлекая наружу медальон в виде маленького навесного замка. Концы цепочки крепились по разные стороны дужки, так что расстегнуть её можно было только открыв сам замок. Взвесив его на ладони, Валентин пристально посмотрел на Просперо, а затем ответил:

— Всего предусмотреть невозможно. Как видишь, даже наш всезнающий друг на это не способен. Однако в одном он всё же оказался прав: бессилие подчас бывает лучше любой силы. Полезнее. Оно отрезвляет. Даёт тебе время осмотреться и подумать. Так что отвечая на твой вопрос: я выискиваю лазейки и собираю за вами сломанные игрушки. Парочку вот уже починил.

В левой руке Валентина появился клубок тонких золотистых нитей. Они расходились в разные стороны насколько хватало глаз.

— Ну что молчишь, Просперо? — самодовольная ухмылка не сходила с лица мужчины, — или ты прикидываешь, успеешь ли оборвать нити прежде, чем я исчезну в облаке дыма и зеркальных осколков?

— Провоцируешь меня? — Просперо прищурился.

— Всегда! — воскликнул Валентин и потряс медальоном, — как знать, вдруг ты снова поддашься соблазну и освободишь меня от этой «ужасной» ноши?

— Ну уж нет, — Просперо сделал шаг Валентину навстречу, а когда расстояние между ними стало совсем незначительным, шепотом добавил, — ищи лазейки и дальше, а это — пускай пока повисит.

— Эх… — Валентин лишь сокрушённо покачал головой, — я ведь неспроста сказал про время: в нём очень опасно теряться. Всё и все вокруг меняются, а ты так и продолжаешь нарезать круги на одном месте. До тех пор пока не проиграешь.

Рядом с колдовским перстом кочевников мелькнула вспышка.

— А вот и наш всезнающий друг, кстати, был, — Валентин картинно прикрыл рот ладонью, — упс… какая трагедия!

Просперо резко повернулся в сторону лагеря кочевников, щурясь и всматриваясь в ночную мглу.

Последовала вторая вспышка. На этот раз — самая яркая. Кристалл, что венчал колдовской перст, взорвался, орошая окрестности миллионами осколков, в то время как сама башня начала крошиться и осыпаться. Куски отрывались от неё, погребая под собой палатки кочевников. Словно следуя некоему вселенскому замыслу и расплачиваясь с заговорщиками той же монетой.

— Поосторожнее, — раздался затихающий голос Валентина, — так ведь и ослепнуть не долго.

Когда глаза Просперо вновь приспособились к полумраку ночи, вокруг уже никого не было. Только чайный столик и два кресла, неуклюже стоявшие посередине расселины, напоминали о том, что их невероятная встреча всё же имела место быть.