— Сегодня здесь много людей, но, будем надеяться, наше дело рассмотрят вторым.

— Почему вторым?

— Первым рассмотрят другое, я только что узнал.

На языке у Эльзы вертелся вопрос, но адвокат приложил палец к губам. Скользнув взглядом вниз, в просвет между разделявшими их людьми, Эльза вдруг увидела руку сельчанки — грубую, натруженную руку, которая быстро опустила в карман адвоката цепочку с кулоном, так поразившим Эльзу. Потом эта же рука вцепилась в безупречный пиджак адвоката, и женщина запричитала на весь коридор: «Спаси его, спаси его, ты! Спаси его!». Люди расступились, стараясь отойти подальше, отводя глаза, боясь заразиться горем, которое будто хлынуло в коридор вместе с криком.

Адвокат наклонился к женщине, сказал что-то на ухо, грубо отцепил ее руки от своего пиджака и вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Старушка, а теперь это была именно старушка, ссутулившись, осталась всхлипывать на скамейке. Эльза привстала, чтобы подойти к ней, но Вадим Сергеевич легонько потянул ее за блузку сзади, призывая сесть на место. Потом наклонился и прошептал на ухо: «Если захочешь, подойдешь к ней после заседания, она еще будет здесь. Сейчас не надо».

Эльза послушалась, но происшедшее не давало ей покоя, даже когда они зашли в кабинет. Все расселись по стульям в душном помещении, куда воздух поступал через маленькую форточку, открытую где-то высоко, в самом дальнем от Эльзы углу. Она вынула из сумки бутылку с водой и сделала глоток. Вторым глотком чуть не поперхнулась: в этот момент в комнату ввели человека, который все еще считался ее мужем. Спереди и сзади него шли конвоиры, а сам Стас был небрит, одет в когда-то подаренный свекровью спортивный костюм, и по виду — о, ужас! — совершенно не отличался от двух других парней, шедших в противоположный угол комнаты под этим же конвоем. Там их посадили на стулья, а конвоиры встали вокруг. У каждого из них был пистолет. Интересно, в случае побега они начнут палить прямо в зале?

Эльза поежилась. То, что Стас теперь был под охраной этих крепких парней, было очень хорошо — он больше не внушал ей страха. Однако сосредоточиться все равно не получалось. Вадим Сергеевич засуетился: объявили рассмотрение ее дела. Встал, передал судье бумаги, которые ночью взял у Стефана, что-то долго непонятно говорил. Эльза чувствовала себя участницей спектакля с неизвестным сценарием. Несколько действующих лиц, множество глаз, жадно рассматривающих ее и Стаса из зала. Эльза поняла: они смотрят драму. Только не театральную, а жизненную. От нее ждут слез, переживаний, им не нравится, что она молча сидит, сложив руки и уставившись в потрескавшуюся стену позади судьи.

Драма? А есть ли драма? Эльза, так остро чувствовавшая переживания героев на сцене, оказавшись героиней сама, пребывала в полнейшем недоумении. И правда, она же должна что-то чувствовать! Например, разве можно было предположить, что она разведется со Стасом, да еще при таких из ряда вон выходящих обстоятельствах? Резкая перемена в жизни обычно влечет за собой боль и страх, и в кульминации герой должен все это испытывать. Эльза твердо знала — должен! Но не испытывала.

Наоборот, совершенно не могла вспомнить, как именно жила со Стасом столько лет, и чем он ей нравился. Удивиться тому, что не имела никакого представления о том, кто он, чем занимается, кого любит, чего хочет. Пожалеть, что жила своей жизнью, закрывая на все остальное глаза. Порадоваться, что удачно выпуталась, ну или по крайней мере должна выпутаться с помощью Вадима Сергеевича. Но — нет, она ничем не порадует зрителей. Не сегодня.

— Эльза, сейчас тебя будут спрашивать, слушай, — зашипел на нее адвокат. Она думала о сидевшей в коридоре женщине. Может, она вернула адвокату своего сына украшение, которое сын когда-то украл и теперь сидит за это в тюрьме? Надо будет спросить у Вадима Сергеевича, он же знает этого адвоката. Или им, как врачам, нельзя разглашать тайну подзащитных?

Вопросы судьи оказались несложными, да и задал он их всего два — хочет ли она развестись и согласна ли с требованиями адвоката о разделе имущества. Эльза оба раза ответила утвердительно и села на место. Роль была сыграна. Простая оказалась роль.

Когда все закончилось, Стаса вывели, и начали рассматривать другое дело. Вадим Сергеевич кивнул ей на дверь, предлагая выйти.

— Ну как, Лизанька, ты довольна?

Это обращение говорило скорее о том, что доволен он.

— Да, спасибо вам.

— Решение я заберу сам, иди домой и выспись. А завтра приходи ко мне в контору, часам к четырем.

Эльза обняла Вадима Сергеевича и расцеловала в обе щеки, думая совершенно о другом.

— Вадим Сергеевич, только один вопрос… Расскажите мне про ту женщину, которая сидела напротив, у которой сына судят. За что его взяли?

Вадим Сергеевич посмотрел на нее, снял очки и протер их.

— Не сына, а внука. Его обвиняют в убийстве.

— С ограблением?

— Нет, только в убийстве, в убийстве жены. А почему ты решила, что это ограбление?

— У нее на шее была золотая цепочка с очень красивым кулоном, дорогим, как будто не ее кулон, знаете… Когда вы с этим адвокатом появились в коридоре, она ее сняла, а потом положила в карман адвокату и начала плакать.

Вадим Сергеевич помрачнел.

— Наверное, у нее нет денег на услуги адвоката, поэтому отдала цепочку.

— А сколько стоят услуги этого адвоката?

— Я не знаю. Зачем тебе?

— Я заплачу ему и отдам ей цепочку. Мне показалась, она для нее важна.

— Ты с ума сошла.

— Вы сказали: после заседания можно. Спросите у него, я подожду.

Вадим Сергеевич замялся:

— Такие вещи не спрашивают, не принято…

— Тогда я сама спрошу, у нее.

— Нет, сиди тут. Натворишь дел еще…

Эльза села. Вадим Сергеевич надел очки, и, улыбнувшись ей уголками глаз, зашел в кабинет, где шло заседание. В приоткрытую дверь Эльза мельком увидела лицо старушки. Убийство… Ну и что, что убийство, еще не доказали же? А вдруг он окажется невиновным, ее внук? Такое бывает, она теперь знала это наверняка…

Дверь приоткрылась, Вадим Сергеевич протянул ей вдвое сложенный листок, снова чуть заметно улыбнулся и махнул, чтоб уходила. Эльза точно знала: там написана сумма, которую она сейчас в ближайшем банкомате снимет с карточки. Ей хотелось прыгать от радости, но она только бежала: быстрее, быстрее, пока не закончилось заседание.

Она не знала, почему ей было так важно вернуть женщине кулон. И почему в этот непростой день ее волновала чужая судьба. Она сняла деньги, купила по дороге конверт и вернулась в суд. На втором этаже столкнулась на лестнице с адвокатом, которому должна была заплатить. Улыбнулась и протянула конверт:

— Здесь столько, сколько вы сказали. Она больше ничего вам не должна?

Кто бы мог подумать, что она сегодня же добровольно принесет в это здание такую крупную сумму и тайно будет вручать ее кому-то. Эльза еще раз вспомнила о чиновнике, которого встретила перед заседанием. Адвокат чем-то неуловимо напоминал его.

— Вот, возьмите кулон. Я и представить не мог, что с ним делать. Хорошо, что так вышло. Кстати, ее внука, возможно, оправдают — есть новый подозреваемый. Оказывается, у его жены был любовник.

Эльзе стало противно от того, что адвокат посвящает ее в подробности. Все-таки нет у них «тайны, похожей на врачебную». Или у этого конкретного нет?

— А где она?

— В зале заседаний. Зайдите тихонько и попросите ее выйти. Она сейчас там все равно не нужна.

Платок на голове сбился, в глазах страх, руки теребят край коричневой кофты. Эту женщину, которая, оглядываясь, вышла за ней из зала заседаний, хотелось то ли причесать, то ли обнять.

— Здравствуйте, я хотела с вами поговорить. Меня зовут Лиза. А вас?

Она намеренно назвалась настоящим именем, такое имя этой женщине должно быть понятно.

— Мария меня зовут, Маша можно.

— Мария, вы только не волнуйтесь.

По щекам старушки покатились слезы, она всхлипнула:

— Не виноват он, кровиночка моя, внучек мой, он мухи не обидит… Не виноват.

— Я тоже так думаю, и адвокат — тоже…

— Треплется он. А что еще ему говорить, если все вытащил, что у меня было… Только обещает, — женщина недобро посмотрела на нее. — А тебе-то что надо?