— С большой? — матросы надрывают животы. Сама мысль о том, что к старшему по званию можно испытать те же чувства, что к вожделенной шлюхе, находится за рамками их понимания. — И что же они, обнялись и расцеловались?

— Да нет, ничего подобного! Раздражал он капитаншу, а чем, она и понять не могла. И как-то раз, не совладав с собой, шею ему и свернула. За невыполнение воинского приветствия — он вечно рот разевал, как её встречал. А после, возьми, да и вспомни, что летёха тот, был её парнем. В школе, ещё до того, как она чипов армейских в башку понаставила и забыла всё, что военному только мешает: детство, родителей, беготню по траве и любовь… И вдруг, одно за другим, всё это вспомнилось… Заперлась она в кубрике, да пулю в висок пустила…

— Медленную?

— Чего?

— Пуля-то, медленная была? Такая, чтоб метра два пролететь, не повредив оборудование? Оружие с быстрыми пулями на корабль не протащишь!

— Да чтоб вас всех! Отдала наноботам приказ на уничтожение тканей. Вообще не в том суть…

— А в чём?

— В том, что не видите вы красоты настоящей истории! Слушайте… Дело-то, после боя было — корабль потерял массу. И всех, кто погиб или кого восстанавливать после ранений было излишне дорого — использовали для устранения повреждений. Трансформировали разбитое оборудование и трупы — в обшивку, переборки, шлюзы. И хоть сто двадцать килограмм вещества наверняка бы не помешали, старпом — тоже девчонка, в знак уважения к чувствам бывшего командира, решила сделать иначе. Уложили их с летёхой рядышком на погрузчик, да засунули в масс-преобразователь, где они превратились в энергию, а после — пучком фотонов были выброшены из двигателей корабля. Так, влюблённые, слившись в луч света, отправились в бесконечное путешествие сквозь ледяную тьму…

Последнюю фразы старшина произнёс тихим голосом, полуприкрыв глаза, видимо ожидая, что и слушатели проникнутся красотой неземной военной любви.

Напрасно. Последовал новый взрыв хохота и подколки:

— Так если она — капитанша, а он — летёха, выходит она в первоклассника когда-то влюбилась? Вот знал, только извращенки на службу идут!

Толпа загудела, восторгаясь историей, в которой действующими лицами были офицеры их собственного корабля, погибающие в финале по собственной глупости.

Что за народ! Обсуждают чужие утраченные чувства, а то, что у самих в головах нейрочипы их не волнует. Как и то, что они безвылазно болтаются в пустоте — без дома, и без семьи.

И рассказ! До чего он нелеп!

Но, сколько иронии! Это ведь сейчас, а не в прошлом, трупы отправляют в переработку — для производства пехоты не напасёшься козлов. Из фекалий и мусора делают еду и вещи. С загрязнением покончено, на всех планетах Союза — замкнутый цикл. Наверное, этим стоит гордиться.

А вот Вселенная точно не экономит. Похоже, у неё всего до хрена — даже достаточно сложных структур, над которыми пришлось попотеть. К примеру, людей.

Наша — точно не из числа тех никчёмных вселенных, вечно ноющих о сострадании. Гуманизм — человеческое понятие, миру о нём ничего не известно…

Заложив приличный крюк, обхожу травящих байки матросов. Да уж, лететь с обычным движком искривления — не то, что мгновенно скакать от Маяка к Маяку. Рехнёшься от скуки!

Ни иллюминаторов, ни экранов. Звездолёт, из которого не увидишь звёзд — разве люди об этом мечтали?

И набит идиотами. Хотя, к ним я привык, не впервые летаю с военными.

Только и остаётся, что бесцельно слоняться по трюму.

Контейнеры — тщательно запечатанные и опломбированные. Зелёный штамп: «Дзета-6».

Не распечатывая понятно: волокут наркоту на богатые полезными ископаемыми планеты. Дикари, отказавшиеся от имплантации нейрочипов, тоже нуждаются в счастье. А промышленность Союза — нуждается в дешёвом сырье. И вероятно, следующие поколения свободолюбцев, будут не такими несговорчивыми противниками прогресса.

— И что, пацан, ты тут забыл? — откуда ни возьмись вырастает «морской» лейтенант.

— Ой, дяденька, прости! Забыл у тебя разрешения спросить!

Он хмурится.

— Смотри допрыгаешься, запихаю к этим, из «Гелло». Узнаешь настоящую жизнь!

— К кому?

Но он и не думает отвечать — только спина раскачивается в проходе.

Очередная дверь, в очередной переборке, и — я сталкиваюсь нос к носу с…

Моего возраста. Личико, смазливое до отвращения. Тряпочные кроссовки, из которых торчат длиннющие ноги, чёрная плиссированная юбка и бордовая блузка. Странный знак на нагрудном кармане — скрещённые на фоне парусов шпаги. Хрупкая фигурка перекошена от тяжести ведра с пенной жёлтой жидкостью.

Ну и везёт мне на них! Встретить девчонку на боевом корабле!

Но я уже знаю, что это везенье — в кавычках. Столкнулся с девчонкой — жди неприятностей. Наверное, противоположный пол для того и придуман.

Как бы в подтверждение этих идей, она делает такое лицо, словно вступила в кучу дерьма. И тут же, расплывшись в белозубой улыбке, суёт мне в руки ведро:

— Поможешь? Ты ведь мужчина!

— Что с того?

Я будто сижу на крыше рядом с Фиестом и вглядываясь в красные вспышки… А ведь раньше, до Диэлли, я с радостью бы ухватился за ручку.

Улыбка мгновенно сползает с её лица.

— Тогда отвали!

Она упирается рукой в мою грудь, решив, что отпихнуть худого мальчишку будет легко.

Как бы не так! Я твёрдо стою на ногах, а девчонка, потеряв равновесие, клонится в сторону. Ведро цепляется за ногу, плеснув содержимым ей на кроссовки.

— Ну ты и козёл! — в глазах неподдельная ненависть.

Отодвигаюсь. Она проходит, возмущённо шипя, а я провожаю глазами бордовую блузку.

— Как тебе Терция? — кроткий голосок, но я вздрагиваю. Отчасти от неожиданности, но больше — оттого, что не могу определить пол.

Обернувшись, вижу, что это — пацан. Помладше девчонки, в такой же дурацкой одежде, только не в юбке, а в шортиках. И столь же слащавый.

— Секст! — он тянет ручку с длинными музыкальными пальчиками.

— Чего?

— Зовут меня так — Секст. Могу стать тебе другом! Лететь ещё долго, а Терция не простит унижения, девчонок подговорит. На милое личико не смотри. Вас, людей, они ненавидят. Убить не убьют — блок стоит, но поверь, будет больно. Потом из ведра обольют. Так что, тебе нужен друг — я.

Смотрю на протянутую ладошку. Нет никакого желания её пожимать, уж слишком похожа она на девчачью. И весь он, от золотых кудрей до тоненьких ножек — вылитая девчонка.

Друг! Это нужно мне больше всего. Перед глазами проносятся лица друзей с Ириды… Вот кого я хотел бы сейчас видеть рядом с собой, а не загадочное существо неопределённого пола.

Они геноморфы, из его слов это ясно. Можно было понять ещё по девчонке. Слишком идеальная внешность — не бывает такой у людей, сколько операций не делай.

Главное, козлом обзывалась!

Нет! Это ты, милая, сделана из козла!

Но что они все тут забыли?

Устав держать руку, Секст прячет её за спину. А я говорю:

— Кирилл.

— Что?

— Моё имя — Кирилл.

Он приходит в восторг.

— Ну вот! Уж было подумал, что ты туповат. Примешь неправильное решение.

Всё-таки ухватившись за пальцы, Секст волочёт меня куда-то в проход, за контейнеры.

— Ни к чему тут стоять! Нам контакты с людьми не позволены.

Мы идём, пролезаем под ящиками, поворачиваем и снова идём, до тех пор, пока я не утрачиваю ориентацию. Наконец, затащив меня в какой-то укромный угол, он с ногами забирается на контейнер, откидывается спиной на другой, и хлопает рукой рядом с собой.

— Давай, залезай!

Делать нечего. От странного геноморфа тошнит, но это неважно. Я уже стал понимать, что в реальной, не детской жизни, желания и симпатии — недостойная внимания чепуха. Имеет значение лишь информация.

Пацан тут же укладывает ладошку мне на колено. Заглядывает в глаза:

— У тебя необычное имя, Кирилл.

— У тебя — тоже.

— Ага! Мы с тобой — необычные, — его пальцы сжимаются.

— И много вас тут таких?

— Не-а. Пятнадцать. Основную партию — полтысячи, давно отвезли. Нас прогоняли на дополнительных тестах.

— Так ты, значит — брак?

Мальчишка так дёргается, что убирает руку.

— Сам ты — брак!

Дёргайся или нет, а на дополнительные прогоны оставляют именно брак! Впрочем, раз пацана не утилизировали, тест он прошёл. Но возможно, именно из-за каких-то особенностей, он и пошёл со мной на контакт. Нужно его разговорить!