— Давай, Бризи, ходи первой.

Сперва игра проходит хорошо, но чем дальше, тем все мрачнее и мрачнее становится Энн — с каждым разом, когда вращает диск, чтобы узнать о новом повороте в своей судьбе. Мы уже, наверное, на середине игрового поля — и она ведет, — когда Энн встает и заявляет, что играть больше не будет.

Я так же, как Кейд и Бри, сбит толку ее поступком.

— Энн, в чем дело? Мне казалось, тебе нравилась эта игра.

— Нравилась, когда я была такой, как они, — отвечает она, кивая на брата с сестрой.

— А что изменилось?

— Я изменилась. — Кажется, что она вот-вот расплачется.

— Не понимаю.

Энн наклоняется и одним движением — в порыве злости — сметает фишки с игрового поля.

— Неужели ты не видишь, папа? В моей маленькой машинке целых пять человек! Муж и трое детей в этой глупой игре. На первом повороте я поступила в колледж, на втором — вышла замуж. А сейчас мне выпала карьера и хлопоты из-за покупки дома побольше.

— Ясно, — негромко произношу я. — Прости, Энн. Я об этом даже не подумал.

— Знаешь, чего не хватает в этой игре? Карты, которая разрушает твои мечты. Где карта с раком, с выкидышем, с разводом? А где ход, который предотвращает несчастье? На игровом поле должен быть кружок, попав на который, ты тут же освобождаешься от самых несправедливых жизненных обстоятельств. Не нужна мне зарплата с шестью нулями и огромный особняк, я просто хочу получить карточку, которая уведет от смерти! — Она замолкает и прищуривается, глядя на меня. — Ненавижу эту «Игру в жизнь». Я спать пошла.

— Я понимаю, — негромко произношу я, когда она уходит. — Ты права. Так несправедливо.

После этого вечер обречен на провал. Бри в конце концов тоже отправляется наверх, и обе дочери читают в постели, пока не засыпают. Мы с Кейдом допоздна смотрим телевизор. Он не очень-то хорошо показывает, но, пока Кейд стоит рядом с телевизором и правильно держит антенну, нам удается посмотреть «Оставшегося в живых».

В одиннадцать часов, когда Кейд зевает уже каждые пять секунд, я признаю, что оттягиваю время.

Будь мужчиной, Делл. Нельзя же вечно ее избегать…

Кейд укладывается на диване, а я в конце концов направляюсь в спальню.

— Спокойной ночи, — взъерошиваю я ему волосы. Как жаль, что с женой мне не так просто разговаривать, как с сыном.

Я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Несколько минут в комнате царит молчание. Эмили лежит в постели, читает. Я понимаю, что она знает о моем присутствии, но намеренно не обращает на меня внимания.

— Не хочешь мне объяснить, — осмеливаюсь начать разговор, — почему ты злишься? В чем я на сей раз провинился?

Она продолжает делать вид, что поглощена книгой. Даже головы не поднимает.

— Я не сержусь.

— Нет, сердишься. Ты дуешься. Ты всегда так поступаешь, когда я делаю что-то не так.

— Ты сам должен знать ответ на свой вопрос. Почему ты не думаешь об этом…

Я какое-то время жду, чтобы понять, не даст ли она мне какую-либо подсказку. Она не дает.

— Значит, не скажешь?

Очередное молчание. Потом она отрывается от книги и смотрит на меня:

— Ты знаешь, сколько времени я готовила этот ужин? Три часа! Я целый день простояла на кухне, чтобы вас накормить. Я сегодня собиралась начать разбирать бабушкину комнату, но у меня не хватило на это времени, потому что хотела угостить вас вкусным ужином, когда ты приедешь.

— И я это оценил.

— Неправда! Вот в том-то все и дело. Ты даже не поблагодарил меня! Будь твоя воля, мы бы выбросили деньги на пиццу. Я приготовила куриную запеканку с брокколи, Делл, твое любимое блюдо — а ты не только не поблагодарил за него, но даже не сказал, вкусное ли оно. А потом ты отправляешься играть с детьми, и никто даже не заикнулся о том, чтобы помочь мне убрать на кухне. Вы все уселись на пятую точку и ждали, пока я приду, хотя мы могли бы начать игру намного раньше, если бы вам пришло в голову немного мне помочь.

— Следовало бы сказать, что тебе нужна помощь.

— Ничего я не должна говорить! Мне всегда нужна помощь. Мы должны быть командой, забыл?

— Отлично. Прости. Я должен был тебя поблагодарить. И помочь. И за все остальное, что я не сделал, прости.

— Не нужно со мной умничать. Очень некрасиво.

— Не волнуйся, сейчас я не пытаюсь красоваться.

Я знаю, что мои последние слова ранят… но они и должны ранить.

Я совсем не удивляюсь, когда она начинает плакать. Несколько минут я молча жду, когда она выплачется. Наконец она вытирает глаза и говорит:

— В тот вечер, когда ты уехал, Бри так волновалась из-за нас, что посреди ночи пришла ко мне и спросила, люблю ли я тебя.

— И что ты ей ответила?

— А ты как думаешь?

Я знаю, что это провокационный вопрос, поэтому предпочитаю не отвечать.

— А ты, Делл? Если бы она спросила, любишь ли ты меня?

— Я люблю тебя, — просто отвечаю я. — Даже если ты меня не любишь, я продолжаю тебя любить.

— Это не так.

— Откуда тебе знать? Если говорю «люблю», значит, так и есть.

— Слова сами по себе ничего не значат. Когда я разговаривала с Бри, меня осенило, что мы больше друг друга не любим. Раньше любили. Я имею в виду — по-настоящему любили друг друга, неистово. И мне кажется, что мы до сих пор хотим друг друга любить. Возможно, мы оба продолжаем ощущать на себе определенные обязательства, нас связывает чувство долга, но по-настоящему ты больше меня не любишь, Делл. И я, вероятно, чувствую за собой ту же вину. Мы надеемся на существительное «любовь», но не знаем, куда применить глагол.

— Если честно, я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

— Если бы любил, понимал бы.

— Нет, люблю!

— В таком случае покажи это, Делл. Это все, что мне нужно.

— Да, но это улица с двухсторонним движением, — зло отвечаю я. — Что посеешь, то и пожнешь. — Я ненадолго замолкаю, не зная, что теперь сказать. Молчи. Остановись, пока пропасть не стала еще глубже. — Этот разговор никуда не приведет. Следует остановиться прямо сейчас, пока никто из нас не наговорил того, о чем мы по-настоящему пожалеем.

Глава 13

Вчера приехал папа и пообещал, что погода станет лучше.

Ошибся.

Как и всю неделю, продолжает лить дождь. Я уже сыт по горло этим дождем. Мне хочется запускать воздушных змеев, строить замки из песка и кормить чаек, а я сижу в четырех стенах, ничего не делаю, только борюсь с помехами в телевизоре.

Неужели и в Портленде идет дождь? Готов спорить, что нет. У моих друзей, наверное, самое лучшее в жизни лето, а я изнываю здесь от безделья.

После обеда родители отвозят нас опять к бабушке Грейс. Я нечасто бывал со стариками, возможно, поэтому ошибаюсь, но, по-моему, она плохо себя чувствует. Кажется такой слабой, как будто малейшее движение может ее сломать. Такая досада! Нам, детям, всегда было клёво с ней. А сейчас такое впечатление, что она где-то в другом мире, если вы понимаете, о чем я. Как будто в неизвестности, ждет, когда что-то случится.

Печально… Бабушка Грейс, наверное, и хотела бы умереть, но Энн этого не хочет и не заслуживает. Я не понимаю, почему бабушке отмерено жить так долго, а моя сестра может завтра умереть.

Не хочу, чтобы моя сестра умирала. Не хочу, чтобы люди вообще умирали, особенно моя сестра.

И тем не менее, когда мы приезжаем в заведение, где пребывает бабушка, мне приходится зажать нос. Мне действительно не нравится здешний запах. Уверен, что это запах от стариков, которые там живут, но папа говорит, что это от лекарств, которые они принимают. Возможно, он и прав, ведь медсестра ходит по палатам с пластиковыми стаканчиками, наполненными таблетками, которые каждый из них должен принимать.

Как, черт побери, старики все это проглатывают?

— Кстати, о лекарствах, — говорит папа. — Энн, что-то ты сегодня бледная. Ты таблетки принимаешь?